Ты принимаешь их?

Легкий скрип двери, сопровождающийся противным звуком металической ручки — почему ее вообще оставили металлической? —  как всегда раздражало бессвязное сознание. К нему ходило не так много “гостей“, так что научился он по шагам определять, кто есть кто. Это заняло всего неделю. Поэтому новые шаги всегда его пугали. А сейчас были знакомые. Немного размашистые, хромые, походка отдает легкостью и эмоциональным напряжением, воздух заполнился запахом жженого мяса и дыма. Не бывает дыма без огня. Он не поворачивает головы, смотрит в щель между окном и тканными жалюзи, не желая быть пойманным с другой стороны, словно делает что-то запрещенное. Жизнь за окном продолжает течь - неподалеку очередная стройка, неспешно люди гуляют в легкой одежде, кто с кем-то, кто с пушистым любимцем. Завидев очередного человека, лица он не различал, понимал по силуэту, взгляд скользнул вперед, где что-то шевелилось и неумолимо толкало хозяина вперед за собой. Узнав породу и золотисто-рыжую с белыми кусочками на животе и мордочке собаки, он дернулся, отворачиваясь к окну. Рот приоткрыт. Выступил пот на лбу. Как размашистая пощечина - очередное напоминание, единственное, что он мог почувствовать. Вину. И, кажется, боль.  Шаги остановились неподалеку, шум со стороны приваренного к полу письменного стола. То книги переберет, то листы, то обмакнет перо в чернила, приговаривая, как это старомодно и почему бы им просто не дать ручку? Хороший вопрос. Он слышал его каждый раз, когда тот приходил. Вместо приветствия пациент закрывает щелочку между окном и тканью, прижимая последнюю к стене рукой. Приятель поворачивается - слышно по шуму одежды и чувствуется тяжелым взглядом на себе. Прошлые попытки завести разговор, прискорбно, не увенчались успехом. Но приятель не сдается.  — нашел себе занятие по мимо любования потолком?  В ответ молчание. Небольшая пауза, прежде чем тот продолжил.  — они тебе столько книг наложили. И бумаги. Ты их читал?  И снова тишина. Тяжелый вздох и продолжение.  — чем увлекся на улице? Тебя не пускают туда, верно? Видимо, произошло чудо. Легкий, аккуратный кивок головой, в ответ на второй вопрос. Снова повисла пауза, но лишь потому, что самый разговорчивый человек в этой комнате впал в ступор, получив хоть такой ответ. Он тут же приблизился, лишь немного, не веря своим глазам.  — правда? А тебе.. должно быть, хотелось бы прогуляться?  Тишина. Пациент пожал плечами. Поднял глаза. Увидел чужое лицо, еще более обожженное, чем он запомнил. Он облизал губы и чуть ли не напрягся всем телом, чтобы ответить. Очередная язвительность, словно ничего не менялось.  — ты.. такой же шумный.. как и был.  Легкий, совсем невесомый смешок с другой стороны, заставил кончики губ подняться самостоятельно.  — а тебя это раздражает, как и раньше. Надеялся, ты привыкнешь.  Ты не ответил на вопрос осталось в воздухе несказанной фразой. Но его приятель, на деле, не ждал ответа. Было приятно просто поговорить, в кои-то веки.  Разговор продолжился, не без усилий пациента. Казалось, что ему физически было трудно разговаривать, хотя явных причин этому не видно. Когда разговор зашел в тупик, а руки начали трястись, как и взгляд, который ерзал по белоснежной простыне кровати, пришлось спросить что-то более серьезное.  — шигараки- — начал было приятель, но увидев, что реакции не последовало, он перестроился на более мягкий тон. — Томура.  В этот раз реакция последовала. Голова Томуры немного дернулась в сторону говорящего, показывая, что он слушает.  — Скажи.. мне жаловались твои лечащие врачи. Они наверняка врут, я очень надеюсь. Так что скажи. Ты принимаешь таблетки?  Молчание. Пару секунд, длившееся как вечность. Рука с усилием поднялась к шее, слабо терзая ее обстриженными ногтями.  — ..зачем?  Такой очевидный вопрос, который застал врасплох. Он означал, что это была правда. Но так же, у Тойи не было ответа. Долговато выходя из изумления, он отвечает.  — как - зачем? Тебе без них плохо, и вообще.. — неминуемо его оборвали на этом.  — ..и вообще никак. Они.. не делают ничего. Я думал.. ты и сам это знаешь.  пауза. После такого в театре должны завешать шторы и в лучшем случае пообещать антракт, в худшем - объявить конец.  — я.. я знаю, поверь. Но нельзя же вот так.. просто бросать все. Томура, прошу тебя-  — я уже.. бросил все. Не хочу.. терять и себя. Когда потерял.. всех вас.  — не всех.  Жесткое напоминание заставило широко распахнуть глаза и поднять взгляд на Даби. И правда. Не всех.  — ты.. просишь пить? Их. — Томура кивает на стол, где, по его воспоминаниям, должны лежать таблетки со стаканом воды.  Свет за окном театрально тускнеет. Солнце закрывается за облаками, от чего в завешенной жалюзи окнами становится темновато. Вместо ответа Даби берет горстку — весьма весомую — в руки, вместе с водой, подходит ближе и опускается на колени пред Томурой. Без лишних церемоний Даби поднимает руку с горстью к лицу Томуры, но аккуратно и замедляясь у лица, как бы спрашивая разрешения. Тот поднимает свою ладонь и мягко опускает ее на чужое запястье, по привычке - без большого пальца. Принимает из чужих, но дорогих рук ненавистные препараты от мерзких врачей. Дает себя поить, прижимаясь губами к пластиковому — но весьма крепкому — стакану. Когда эта процедура закончилась, Даби отставил стаканчик на пол, оставаясь в своем положении. Он положил руки на чужие колени - невероятно нежно, думается, даже слишком. Через минуту на тощие колени опускается и голова. Через каких-то пятнадцать минут его посещение закончится и придется ждать следующего. Он надеется, что Томура сможет справиться сам.