Клятва для Тху

— Что тебе нужно, чтобы сменить облик? — спросил Турко, брезгливо оглядывая распростертое на земле существо. — В этой шкуре ты уродлив и воняешь. Эльф убрал кинжал в ножны и, заложив большие пальцы за широкий охотничий пояс, покачался с пятки на носок. Волкодавы по-прежнему не шевелились, придавливая нетопыря к сырой подстилке, но их дыхание уже не было таким яростным. — Подстрелить тебе пару кабанов? — сам предложил Феанарион с явной издевкой в голосе. — Тех самых, от которых ты тут прятался по кустам? Нажрешься — сможешь вернуть приличный вид? Отвечай правду! Тху оскалил иглозубую пасть, в которой еще пузырилась темная слюна. В его желтых глазах, на дне которых затаилась глухая злоба, на миг промелькнуло подобие прежней хищной натуры. — Ну, если целый выводок… — просипел он, дернув уцелевшим плечом крыла. — И кровь выпить всю, до последней капли. Чей облик ты хочешь, чтобы я принял, хозяин? Турко шало усмехнулся. В его глазах загорелся тот особый, шальной и опасный огонек, который хорошо знали его братья — огонек, не предвещавший ничего хорошего ни врагам, ни союзникам. — Перекинешься в Лютиэн, — ровным, почти будничным тоном произнес он, глядя на раба сверху вниз. — Будешь греть мне постель в ее облике. В круглых глазах Саурона на мгновение мелькнула самая настоящая, дикая паника. Существо, до этого момента считавшее себя мастером изощренных издевательств, оцепенело от подобного приказа. Однако страшные узы только что произнесенной Клятвы уже сковали его — возразить или хотя бы выказать малейшее неповиновение он даже не попытался. Тьелкормо небрежно нагнулся, ухватил Саурона за задние лапы и, точно затхлую дичь, поволок по взрыхленной хвое к своему коню. Крупный гнедой жеребец, почуяв близость древней темной твари, испуганно всхрапнул и шарахнулся в сторону, задрав голову и кося налитым кровью глазом. Но твердая рука хозяина перехватила повод. Эльф одним слитным движением взлетел в седло, удерживая бьющееся существо на весу. Не теряя времени, Тьелкормо рванул кожаный ремень и намертво привязал нетопыря к передней луке седла за задние лапы, ничуть не щадя ту, что хрустнула под его сапогом. Искалеченная кость сместилась, причиняя раненому духу невыносимую, острую муку. — Терпи молча, — зло бросил Феанарион, перехватывая поводья покороче и заставляя жеребца успокоиться. — Ни звука, не то испортишь охоту. Тху, оказавшись подвешенным вниз головой вдоль лошадиного бока, зажмурился так сильно, что из глаз брызнули слезы. Он из всех сил давил в себе рвущийся наружу стон боли, судорожно сжимая пасть и исполняя этот первый, невероятно жестокий приказ. Кожаные перепонки крыльев безжизненно волочились по траве и задевали за кусты, когда Тьелкормо пустил коня короткой рысью, углубляясь в чащу. Волкодавы бесшумно потекли следом, выискивая свежие следы кабаньего выводка. Подвешенный вниз головой у колена всадника, Саурон чувствовал, как с каждым толчком коня острая, пульсирующая боль в сломанной лапе отдается в самом средоточии его угасающего духа. Черная кровь приливала к голове, капала с вытянутой морды на передние ноги жеребца, заставляя того испуганно прядать ушами. Никогда за все эпохи своего существования, даже в темнейшие часы падения Утумно, он не испытывал столь глубокого, удушающего унижения. Великий зодчий, первый наместник Бауглира, чье имя заставляло трепетать народы Белерианда, теперь болтался грязной тушей у луки седла высокомерного эльфийского охотника. Внутри него клокотала лютая, бессильная ярость, но страшные путы Клятвы давили на разум сильнее любых железных оков. Каждое слово, произнесенное под лезвием кинжала, теперь отлилось в нерушимый закон, сковавший его. Саурон отчетливо понимал, что малейший писк, малейший стон, сорвавшийся с его иглозубых вибрирующих губ, будет сочтен нарушением прямого приказа Тьелкормо. А за этим мгновенно последует Вечная Тьма и невыносимые терзания, по сравнению с которыми эта сломанная кость покажется легким покалыванием. Приходилось зубами вцепляться в собственную разодранную перепонку, заглушая рвущиеся наружу звуки. Сквозь пелену слез и боли он видел, как совсем рядом, едва не касаясь его морды, мягко и бесшумно переставляют лапы огромные волкодавы. Их золотистые глаза время от времени косились на него с предупреждающим пренебрежением. Животные прекрасно чуяли его слабость. Для них он больше не был грозным владыкой оборотней, а стал лишь законной добычей их хозяина, которую позволено до поры до времени пощадить. Саурон закрыл глаза, пытаясь собрать воедино осколки своего растраченного величия и мысленно потянуться к той древней силе, что еще теплилась в его изувеченной фане. Ему нужна была эта охота, нужна была теплая кровь, чтобы выжить и дождаться своего часа. Мысли закрутились в черную, удушливую спираль, и Саурон судорожно оборвал сам себя. Какого еще часа? Какого избавления он собрался ждать? Он сам, поддавшись позорной, животной трусости перед болью, только что добровольно отдал себя в полное, абсолютное рабство до самого конца мира. Своим собственным языком он сплел петлю, из которой не было возврата. Надеяться на месть или предательство теперь было бессмысленно — Клятва, скрепленная именем Эру и его собственной силой, выжгла бы его дух дотла при первой же попытке обмануть хозяина. От этого осознания его терзало такое беспросветное, леденящее отчаяние, какого он не знал никогда прежде. Великий Майа, искуснейший мастер и стратег, оказался заперт в ловушке собственной слабости. Теперь ему придется служить этому эльфу, этому спесивому отродью треклятого Феанаро, куда более ревностно, преданно и точно, чем он когда-либо служил обоим своим прежним владыкам — и созидателю Ауле, и разрушителю Бауглиру. Там, в Ангбанде, у него была доля власти, было имя и воля, а здесь он стал бесправной вещью, живой игрушкой в руках жестокого охотника. Вслед за унижением пришел настоящий, глубокий страх, который сковал его фану сильнее собачьих клыков. Это был страх не перед лезвием кинжала или переломанными костями, а перед той безжалостной оговоркой, которую Тьелкормо озвучил с такой легкой усмешкой. Саурон понимал, что Феанарион в любой момент, ради забавы или в порыве дурного настроения, может просто в издевку отдать ему тот самый невыполнимый приказ. Повелеть вернуть мертвых из Мандоса или отобрать Сильмариллы у Моргота. И тогда — конец. Клятва сработает мгновенно, обрушив на него Вечную Тьму. Раб судорожно сжал челюсти, боясь издать даже вздох.