Двести по встречной

Дождь. Всегда дождь. Эллис не помнил, когда в последний раз видел над Трассой 200 что-то кроме туч. Может, никогда. Может, солнце над этим местом не всходило с тех пор, как здесь разбилась первая машина. А это было задолго до него, задолго до его отца, задолго до его деда, задолго до того, как вообще появилась будка с ржавой крышей и красными лампочками на пульте. Кап-кап-кап. Звук дождя был не просто раздражающим, он был каким то…завораживающим, гипнотическим. Если слушать его слишком долго, он проникал под кожу, становясь частью пульса. Эллис ловил себя на том, что его сердце начинает биться в ритм с каплями. Тук. Кап. Тук. Кап. Тук-тук. Кап-кап. Он отвёл взгляд от окна и снова уставился на кружку с кофе. Кофе остыл час назад, а может, два. Эллис потерял счёт времени, здесь это было нетрудно. Часы на пульте показывали 02:17, но он не был уверен, что они идут правильно. Иногда ему казалось, что стрелки движутся слишком медленно, иногда что слишком быстро. Однажды он просидел так, глядя на них, целый час. Эллис готов был поклясться, что минутная стрелка дёрнулась назад. Но он не проверял больше. Боялся, что окажется прав, что ему не показалось. В будке пахло пылью и книгами. Старыми, с пожелтевшими страницами и потрескавшимися корешками. Иногда тут витал еще один запах. Кофе. Горький, перестоявший, с какой то кислинкой. И чем то ещё. Чем то металлическим. …Кровью. В будке всегда немного пахло кровью. Эллис понюхал воздух и поморщился. Надо бы проветрить. Но если надо проветрить, значит надо открыть дверь. Открыть дверь значило впустить холод. Холода он не боялся. Он боялся темноты, которая стояла стояла за дверью. Эллис не видел в темноте. Это было не просто "плохое зрение", альбинизм выжег у него не только пигмент из кожи, глаз и волос, он выжег саму способность различать какие либо предметы в темноте. В детстве Эллис думал, что все люди слепнут, когда выключают свет. Что мир схлопывается в чёрную точку, и остаются только звуки, только голоса, только шёпот, который он слышал даже тогда, когда в комнате никого не было. А потом он понял. Он слышал мёртвых. Мёртвые всегда шептали. Они шептали ему с тех пор, как он себя помнил. Сначала тихо, неразборчиво, как помехи в его приемнике. Потом громче, отчётливее. Отец говорил что это дар, что он следующий. Эллис будешь держать Трассу, когда он уйдет. Ему было двенадцать, когда он впервые услышал голос разбившегося водителя. Мужчина, кричавший о тормозах, отказавших на склоне. Он запомнил этот крик наизусть. Он мог повторить его дословно даже сейчас, пятнадцать лет спустя. Я не хочу умирать, не хочу! У меня сын! Сыну четыре года, пожалуйста! Пожалуйста, кто-нибудь! Помогите! Никто не помог. Эллис тогда не знал, что делать. Он сидел в своей комнате, зажимал уши ладонями и плакал. Беззвучно, чтобы отец не услышал. А голос всё кричал и кричал, пока не оборвался на полуслове. На следующий день отец сказал: "Ты должен научиться отвечать. Если ты не ответишь, они застрянут. Они будут звонить снова и снова, пока не сойдут с ума. И ты сойдешь с ума вместе с ними" Эллис научился. Сейчас, пятнадцать лет спустя, он сидел в будке своего отца своей будке и ждал очередного звонка. Отец ушёл несколько лет назад. Просто не проснулся однажды утром. Эллис нашёл его в кресле перед пультом, с наушниками на шее и с кружкой в руке. Выражение лица было спокойным, почти счастливым. Эллис похоронил его за будкой, под старым дубом. Вырыл могилу сам, читал молитву, которую помнил с детства, хоть и не верил в бога. Поставил крест из двух досок, скреплённых ржавыми гвоздями. А на следующий день крест исчез. Кап-кап-кап.

***

Передатчик захрипел. Эллис вздрогнул и резко выпрямился. Позвоночник хрустнул, он слишком долго сидел в одной позе. Рука сама легла на тумблер, большой палец привычно огладил холодный металл. Хрип перерос в высокий, режущий ухо свист. Настройка частоты. А потом… — Я ЛЕЧУ В КЮВЕТ! БОЖЕ, ТОРМОЗА НЕ РАБОТАЮТ! ГОСПОДИ, ПОМОГИТЕ! Женщина. Молодая. Судя по голосу младше тридцати. Судя по панике лобовое столкновение, можно даже на радар не смотреть, но Эллис всё равно посмотрел. Точка на 156-м километре. Движется. Слишком быстро. Он прикрыл глаза. Сосчитал до трёх. Один. Выдох. Два. Убрать из голоса всё человеческое. Три. Говорить. — Служба спасения Трассы 200 — голос ровный, почти механический — Назовите ваше имя и километр. — Э-элис... Элис Марлоу! Я не вижу километр! Всё в тумане! Меня заносит! Прошу, помогите! Элис Марлоу. Почти как у него. Он мысленно повторил имя. Элис. Алиса. Алиса, как в Стране чудес, которая ехала домой после ссоры с мужем и попала в зазеркалье. Эллис не знал, откуда он это знает. Он всегда знал. Это было частью проклятия. Или дара. Нет, все же проклятья. Когда мёртвые звонили ему, он видел их жизни. Обрывками. Вспышками. Как старый черно-белый фильм без звуков. — Элис, слушайте меня внимательно. Вы слышите меня? — Да! Да, слышу! — Вы на 156-м километре. Впереди крутой поворот. Вы входите в него на слишком большой скорости. Я хочу, чтобы вы убрали ногу с педали газа прямо сейчас. Просто уберите. Не жмите на тормоз… Вы меня слышите? Пауза. Слышно только шумное дыхание с присвистом. Эллис слышал, как она плачет. Слышал, как скрипят её пальцы на руле. Слышал, как бьётся её сердце, быстро-быстро. Только сердце её уже не билось. Оно остановилось три года назад на этом самом повороте. Просто Элис Марлоу ещё не знала об этом. — Но я... я разобьюсь! Ты уже разбилась, просто ты этого не помнишь. Он не сказал этого вслух. Никогда не говорил. Это было первое правило работы: они не должны знать. Если мёртвый узнает, что он мёртв, он застревает. Не уходит в свет. Остаётся на трассе, повторяя свою смерть снова и снова, пока душа не рассеется, как пыль над асфальтом. Эллис видел такое однажды. Один раз. Больше не хотел. — Не разобьётесь. Уберите ногу с газа. Сейчас. В динамике послышался всхлип. Шорох одежды. Тишина. Точка на радаре замедлилась. Эллис медленно выдохнул. Теперь самое сложное. Он наклонился ближе к микрофону, почти касаясь губами холодного металла, и заговорил тихо, почти интимно — Элис. Я хочу, чтобы вы вспомнили. Вспомните, что было до того, как вы сели в машину. — Я... я поругалась с мужем. Я хлопнула дверью и уехала. Я... о боже. О боже, Майкл, я не хотела... Её голос сорвался. Эллис молчал. Он знал, что если перебить сейчас, она не уйдёт. Ей нужно выговориться. Ей нужно, чтобы кто-то услышал. Мертвецы всегда хотели, чтобы их услышали напоследок. — Я сказала ему... я сказала, что он разрушил мою жизнь. А он просто стоял и смотрел на меня. И в его глазах было столько боли, я... — она замолчала. А потом уже совсем тихо сказала — Я не должна была уезжать. Там был гололёд. Он говорил: "Останься, дорогая. Утром поедешь". А я не послушала…Я никогда его не слушала! Эллис прикрыл глаза. Перед ним встала картинка: маленькая кухня, жёлтый свет, мужчина в растянутом свитере стоит у двери и смотрит, как его жена уходит в ночь. Эллис видел это так ясно, будто стоял в той кухне сам. Он всегда видел. Это было частью работы. Самой хуевой и не любимой её частью. — Сейчас это не важно — сказал он вслух, и голос прозвучал тверже, чем он ожидал — Важно то, что будет дальше. Посмотрите вправо. Вы видите свет? — Я... да. Да, вижу. Там что-то светится. Как фары машины, только…Больше и свет более…желтый — Это ваш выход. Поезжайте туда. Медленно. Не торопитесь. — А как же поворот? А как же... — Поворота больше нет, Элис. Только свет. Вы видите его? Езжайте на свет. В этот момент — всегда в этот момент — голос менялся. Страх постепенно уходил, как песок в часах. Мертвецы всегда удивлялись, каждый из них. Даже те, кто кричал громче всех. Даже те, кто умолял. Даже те, кто проклинал. — Да... он такой тёплый. Там... там мама?! Мама! Мамочка, я здесь! Я…я сейчас! Точка на радаре погасла. Эллис снял наушники. Аккуратно положил их на стол, чтобы не задеть кружку. Пальцы мелко дрожали. Он стал сжимать и разжимать кулак, а потом стал смотреть на свои руки так, будто видел их впервые. Слишком бледная для человека кожа. Почти прозрачная, как у призрака Ты стареешь. Ты стареешь, а они всё такие же. Им всегда столько, сколько было в момент смерти. А ты становишься старше. Когда-нибудь ты станешь старше собственного отца. Он потёр переносицу, взял шариковую ручку, склоняясь над журналом, и сделал очередную запись. "Элис Марлоу, 34 года. 156-й километр. Лобовое столкновение с ограждением. Причина: гололёд. Ушла" Буква "Л" в слове "Ушла" вышла кривой. Эллис смотрел на неё несколько секунд. "Ушла" или "Ушел"— это самое важное слово в этом журнале. Оно означало, что он справился. Что душа не застряла в петле. Что ещё одной бесконечной аварией на этой проклятой трассе стало меньше. Он перевернул страницу. Достал дневник. "Дождь. Сильный ветер. Ночью похолодает до минус трёх. Элис Марлоу ушла быстро. Не мучилась. Это хорошая ночь" Хорошая ночь. Раньше он писал "хорошая смерть", но потом перестал. Это звучало слишком пафосно и слишком жутко одновременно. Смерть не бывает хорошей. Она просто бывает. Как дождь. Как ветер. Как солнце. Как закат, как рассвет, как…как этот чёртов стук по ржавой крыше, который никогда не заканчивается. До утра ещё четыре часа. Четыре часа одиночества. Заветные четыре часа тишины, нарушаемой только дождём и редкими помехами в динамиках. Эллис откинулся в кресле и прикрыл глаза. Чернота за окном была густой, плотной, будто осязаемой, фары машин не прорезали её уже десять лет. Последняя живая машина проехала здесь в его первую смену. Он тогда ещё верил, что помогает людям. Но теперь Эллис знал. Людям он не помогает. Он помогает только мёртвым.

***

Он появился в эфире без предупреждения. Эллис задремал, не по-настоящему, а так, поверхностно, когда мозг уже отключается, но уши ещё ловят каждый шорох. Дождь к тому времени почти стих. В будке стало тихо-тихо, так тихо, что Эллис слышал собственное сердце. Медленное. Размеренное. Тук. Тук. Тук. А потом раздался голос. — Диспетчер, приём. Как слышно, бледная звезда? Эллис мгновенно распахнул глаза. Сердце ударило в рёбра. Раз, другой, третий. Он уставился на передатчик так, будто тот вдруг отрастил зубы и укусил его. Красные лампочки горели ровно. Частота слишком чистая, без помех. Это не мёртвый звонок. Потому что мертвые звонят с искажениями, с эхом, с подвыванием. Так, будто кричат сквозь толщу воды. А этот голос был чётким. Ярким. Живым. Этого не может быть. — Кто это…? — спросил Эллис, и собственный голос показался ему чужим. Слишком резким. Слишком испуганным. Слишком…человеческим. С мертвыми он разговаривал как робот, на автомате. В динамике послышался приглушенный смех. Короткий, довольный, совершенно неуместный. — О, так ты умеешь разговаривать? А я уж думал, тут только автоответчик. Скучал бы тут один, да? Ну, давай знакомиться. Меня зовут Себастьян. Себастьян Ксавьер — повисла пауза, и Эллис подумал, что этот Себастьян ждет пока он представится в ответ, но тут он продолжил — …И я, кажется, немного заблудился. Эллис продолжал смотреть на радар, как смотрят на что то сверх естественное. Точка. Яркая, мигающая. Движется по трассе. 180 километров в час. И набирает. Эллис нахмурился — Сбросьте скорость — сказал он отрывисто — Немедленно. В динамике опять послышался смешок. — Зачем? Трасса пустая. Я тут уже минут сорок еду и ни одной машины не встретил. Знаешь, это даже жутковато. Как будто все вымерли. Вымерли…Ты даже не представляешь, насколько ты прав, ублюдок. И, возможно, ты в их числе. — Сбросьте скорость — повторил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно — На 201-м километре крутой поворот и разбитая фура поперёк дороги. Если вы не притормозите, вы в неё врежетесь. — Ммм? Фура? — голос Себастьяна стал заинтересованным. В нём появилось авантюрное, и Элис стало немного не по себе — А что там за фура? С товаром? Может, там есть что-то интересное? Я однажды нашёл в разбитой фуре ящик виски. Целый ящик. Представляешь? И ни одной разбитой бутылки… Эллис дважды моргнул. Он не ослышался?! Человек, которому только что сказали о смертельной опасности, интересуется содержимым фуры…? Эллис резко выпрямился и продолжил: — Там есть смерть — отрезал он — Ваша смерть. Если вы не сбросите скорость до шестидесяти, я ничем не смогу помочь. В динамике повисла пауза. Долгая. Эллис слышал только шум мотора. Низкий, приглушенный, мощный. И дыхание. Спокойное, размеренное. Как будто его обладатель не впервые слышал угрозы. — А ты забавный — протянул Себастьян. В голосе появилась улыбка, Эллис не видел её, но слышал. Чувствовал всем своим существованием — Ладно, бледная звезда, уговорил. Сбрасываю. Точка на радаре замедлилась. 120. 90. 70. Эллис выдохнул. Прижал ладонь к груди, там, где сердце всё ещё колотилось где-то у горла. Он не боялся. Не должен был бояться. Но этот голос, этот смех, это "бледная звезда"… всё это было неправильное, живое. Все что живое было не по протоколу, не по законам Трассы. — Слушай — снова заговорил Себастьян, и в голосе появилось любопытство — А ты всегда такой приветливый? Или это у меня особый талант вызывать у людей желание меня придушить? — Всегда. — Врёшь же. Я слышал, как ты разговаривал с той женщиной. Эллис резко замер и перестал дышать. Кажется, сердце тоже перестало биться. Мир сузился до одной точки. До этого голоса в динамике. До этих слов. Как он мог слышать…? Это было невозможно. Частота была закрытой. Разговор с Элис шёл по внутреннему каналу. Никто не мог подслушать. Никто, кроме... — Что…? — Ну, с той, которая кричала. Элис, кажется? — Себастьян говорил легко, небрежно, будто обсуждал погоду, он не понимал всех масштабов — Я ловил волну, пока ехал. Сначала думал что это помехи, а потом прислушался. Вааа, да тут целый спектакль! У тебя был такой голос... мягкий. Как будто ребёнка укладываешь спать. Честно? Меня чуть не убаюкало. А со мной ты как цербер. Мне вообще то обидно. Эллис молчал, просто не мог говорить. В висках стучало. Он не знал, что сказать. Впервые за все годы, проведенные в будке, Эллис Миллер не знал что сказать. Никто не слышал его разговоров с мёртвыми. Это было невозможно. Частота была закрыта. Радиус действия передатчика составляет пятьсот метров от будки. Дальше сигнал не шёл. А Себастьян Ксавьер находился на 173-м километре. Как он мог слышать? Он не мог. Но он слышал. — Вы не должны были это слышать — наконец сказал Эллис. — Почему? Это секрет? Ты тут тайный диспетчер-психолог? Успокаиваешь заплутавших водителей? — В голосе Себастьяна звучала усмешка, но не злая. Скорее, удивлённая — Знаешь, это на самом деле круто. Я думал, такие, как ты, только в фильмах бывают. Сидит одинокий парень в будке на отшибе и разговаривает с теми, кто попал в беду. Прямо супергерой. Только костюма не хватает. — Я не супергерой. Я диспетчер. — Ага, диспетчер с голосом ангела. Я слышал, как она успокоилась. Как ты её убаюкал. Это было... красиво. Серьёзно. Я чуть не прослезился. Эллис не знал, что ответить. Комплимент от мертвеца, хотя…в последнем предложении был явный сарказм. Все равно, такие фразы от мертвеца, вернее от того, кто казался живым или просто притворялся живым, были странные. Он потёр глаза. Усталость навалилась новой с новой силой. Часы показывали почти три ночи. Он работал без перерыва уже десять часов. И этот голос, этот яркий, наглый голос выбивал его из колеи сильнее, чем все мёртвые звонки вместе взятые. — Вам нужно найти съезд на обочину и остановиться — сказал он — До утра трасса небезопасна. Гололёд, туман. Вы не доедете до города. — Ооо, до города? — Себастьян усмехнулся — А кто сказал, что я еду в город? — А куда вы едете? Пауза. На этот раз дольше. Эллис слышал в динамике только шум мотора и дыхание, он не знал зачем спросил, это не входило в обязанности. А потом Себастьян ответил, и голос его изменился. Из него ушла ленца. Ушла усмешка. Осталось что-то странное. Не растерянность, нет. Скорее, задумчивость. Как будто он сам впервые задал себе этот вопрос. — А я и не знаю. Я просто еду. Уже которую ночь. Как будто что-то ищу. Понимаешь? Эллис закрыл лицо ладонями. Внутри что-то дрогнуло. Жалость? Узнавание? Он сам искал что-то всю жизнь. И не находил. Он не ответил на вопрос Себастьяна, просто повторил: — …Все равно. Остановитесь на обочине. Пожалуйста. — Ого, "пожалуйста"? Ты умеешь быть вежливым. — Я умею быть разным. — Я уже заметил. Ладно, бледная звезда, уговорил. Вижу съезд. Паркуюсь. Точка на радаре замерла. Эллис смотрел на неё минуту. Две. Три. Она не двигалась. Он выдохнул. Медленно, со свистом, откинулая в кресле, потёр глаза. В висках стучало, под веками плавали белые точки. Он потянулся к кружке с остывшим кофе, но рука дрогнула, и кофе выплеснулся на стопку бумаг. — Чёрт… Промокнул лужу рукавом чёрного свитера. Ткань сразу стала мокрой, прилипла к запястью. Он стащил свитер, оставшись в тонкой белой футболке, и бросил его на спинку кресла. Потом достал дневник. Раскрыл на чистой странице. "Облачно. Временами дождь. Ночью подморозит. На трассе появился новый водитель. Остановился на 173-м километре. Представился как Себастьян Ксавьер. Называет меня Бледной звездой. Слышал мой разговор с Элис. Голос вроде живой. Или кажется живым. Или я слишком долго здесь сижу и схожу с ума" Он перечитал последнее предложение. Зачеркнул "схожу с ума". Написал сверху "слишком долго здесь сижу". Потом, чуть подумав, добавил: "Он назвал мой голос красивым. Никто не говорил мне этого раньше. Мертвецы не в счёт. Господи, какой бред" Эллис закрыл дневник. Посмотрел в окно. Туда, где в кромешной тьме где то стояла машина с живым водителем. Эллис поймал себя на том, что смотрит туда уже несколько минут. Смотрит и думает: какого цвета у этого Себастьяна глаза? Почему-то ему казалось, что розовые. Глупость, конечно. У людей не бывает розовых глаз. Но у людей не бывает и голоса, который пробивается сквозь закрытую частоту. Он сидел в темноте, глядя на мигающую точку на радаре, и слушал, как дождь снова начинает барабанить по ржавой крыше. Кап-кап-кап. Мертвецы молчали. Себастьян Ксавьер стоял на 173-м километре. И Эллис чувствовал: что-то сдвинулось. Что-то большое и страшное. Что-то, что изменит всё. Ему это не нравилось. Совсем не нравилось.