Двести по встречной

Он сказал ему ждать до рассвета. Эллис повторил это несколько раз. Не потому, что Себастьян Ксавьер показался ему особенно непонятливым, а потому что ему нужно было чем-то заполнить паузу. Чем-то, кроме собственных мыслей. "Ждите до рассвета. На трассе туман и гололёд. Не рискуйте". И Себастьян — этот странный и наглый человек — ответил: "Хорошо, бледная звезда. Для тебя — что угодно". Эллис тогда хмыкнул. "Бледная звезда". Глупое прозвище. Пафосное. Совершенно неуместное. Он не был звездой. Он был уставшим диспетчером на заброшенной трассе, который не видел солнца уже… сколько? Десять лет? Больше? Он сбился со счёта. Он много с чего сбился. Счёт дней, счёт смертей, счёт кружек кофе, которые он выпивал за ночь. Но "бледная звезда" застряло у него в голове, как заевшая пластинка. Он сидел в продавленном кресле, смотрел на радар и думал о том, что все таки Себастьян Ксавьер — странный человек. Странный, потому что его голос не дрожал. Потому что он смеялся в эфире, где не смеялся никто. Потому что он назвал Эллис "супергероем" и, кажется, не шутил. Эллис не знал, что с этим делать. Он отвык от живых. Отвык от людей, которые не умирают на том конце провода. Отвык от голоса, который не кричит и не просит о помощи. Он живой. Точно живой. Я слышал его дыхание. Я слышал, как бьётся его сердце… или мне показалось? Может, показалось. Может, я просто слишком долго здесь сижу и уже не отличаю живых от мёртвых. Точка на 173-м километре стояла неподвижно. Себастьян послушался. Остановился. Ждал. Эллис должен был почувствовать облегчение, но вместо этого он чувствовал тревогу. Глухую, ноющую, какую то неправильную. Что то было не так. Что то в самом факте появления этого человека на Трассе 200 было неправильным. Здесь не было живых уже десять лет. Десять лет только мёртвые. Только крики о помощи. Только души, которые нужно проводить в свет. А теперь этот голос. Этот смех. Это "бледная звезда". Кто ты такой, Себастьян Ксавьер? И почему ты здесь? И вообще что за дурацкое прозвище…? Эллис откинулся в кресле. Прикрыл глаза. Всего на минуту. Проверить веки. Убедиться, что они всё ещё закрываются, что они не атрофировались окончательно. За окном дождь сменился мелкой моросью. В будке пахло пылью, старыми книгами и растворимым кофе, это четвёртая кружка за ночь, уже остывшая, с прозрачной плёнкой на поверхности. Часы на пульте показывали 03:41. До рассвета оставалось чуть больше трех часов. Он подождёт. Он сказал, что подождёт. Всё будет хорошо. Эллис не заметил, как заснул.

***

Сон был каким то мутным и рваным. Ему снилась Трасса. Не такая, какой она была сейчас, а какой она была когда-то давно. Заполненная машинами, живая, с фарами, прорезающими темноту, с дальнобойщиками, которые переговаривались по рации. Ему снился отец. Молодой, ещё не сгорбленный, ещё не выпитый до дна этой работой. Отец сидел за этим же пультом и говорил: "Ты должен научиться не спать. Сон — это смерть. Сон — это души, которые ты не спасёшь". Эллис, еще маленький, двенадцатилетний, кивал и пытался не зевать. А потом отец повернулся к нему, и его глаза были чёрными. Полностью чёрными, без белков. Эллис напрягся. — Ты проспишь его — сказал он — Того, кто будет громче всех. Ты проспишь его, и тогда ты поймёшь. — А… что пойму? — чуть дрожащим голосом спросил Эллис. Все резко изменилось, стало искажаться. Отец и трасса стали теряться в этой мешанине. Эллис попытался закричать, но его грудь сдавило. Все вокруг плыло. Эллис закрыл глаза и провалился в бездне.

***

Он проснулся от тишины. Это была неправильная тишина. Не та, что бывает между звонками, ровная, спокойная, заполненная только дождём и дыханием. Это была мёртвая тишина. Та, что наступает после того, как что-то случилось. Эллис распахнул глаза. В будке было темно, только красные лампочки на пульте горели, как глаза какого-то хищного зверя. Он бросил взгляд на часы. 05:57. Скоро начнет светать, но за окном всё равно было серо и мутно, как ночью. Дождь кончился. В динамиках ни звука, ни помех, ни голосов. Он перевёл взгляд на радар. Точка на 173-м километре двигалась. Быстро. Слишком быстро. 120. 140. 170. Эллис смотрел на цифры, и внутри у него всё холодело. Он проспал. Он, чёрт возьми, проспал, а чертов Себастьян то ли устал ждать, то ли решил, что опасность миновала и сорвался с места сейчас, летя по трассе, ничего не подозревая. — Нет — прошептал Эллис — Нет, нет, нет... Он схватил микрофон. Пальцы дрожали. Голос сорвался на первом же слове. — Ксавьер! Себастьян! Остановитесь! Сейчас же! В динамике только шум мотора. Низкий, рокочущий, мощный. Машина летела на скорости 190 километров в час, Эллис видел это на радаре. Видел, как точка приближается к 201-му километру. К проклятому 201-му километру. — СЕБАСТЬЯН! Точка достигла 201-го километра. А потом… Визг тормозов. Скрип металла. Грохот. Звуки, которые Эллис слышал уже дважды, но к которым невозможно привыкнуть. Потому что каждый раз они означали чью-то смерть. Чью-то последнюю секунду. Точка на радаре погасла. Эллис сидел, вцепившись в микрофон, и не мог пошевелиться. В динамике стояла гробовая тишина. Слишком глубокая, слишком мертвая. Он ждал. Пять секунд. Десять. Двадцать. Ничего. Только его собственное дыхание, хриплое, рваное, только сердце, которое колотилось где-то в горле, только красные лампочки на пульте, которые горели, как ни в чём не бывало. — Ответь — сказал он в микрофон. Голос был чужим, сорванным. — Пожалуйста. Ответь. Никто не ответил. — Себастьян, ублю… И тогда пришла боль.

***

Эллис потом пытался вспомнить, как он пережил эту минуту. Не смог. Память заблокировала самые страшные моменты, оставила только обрывки, фрагменты, как разбитое зеркало. Он помнил, как упал. Не с кресла, кресло он опрокинул, когда дёрнулся вперёд, пытаясь схватиться за пульт. Он рухнул на пол, ударившись плечом о холодный металл. Боль от удара была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Потому что внутри что-то ломалось. Это было не сердце, сердце билось, он чувствовал его, быстрое и громкое. Это было что-то другое. Что-то, чему он не знал названия. Как будто кто-то взял его душу, ту самую душу, в существовании которой он уже не был уверен, и разорвал её пополам. Как будто каждая кость в его теле треснула одновременно. Как будто кровь в венах закипела и бурлила. Он скрутился на полу, колени к груди, одной рукой за грудь, другой за волосы, лбом в холодный металл. Из горла вырвался звук, громкий, отчаянный. Что то, что рождается не в голосовых связках, а где-то гораздо глубже, в том месте, где живёт страх. Боль пульсировала. Дышала. Жила собственной жизнью. Она была в каждой клетке. В каждом нерве. В каждой мысли. Она была такой силы, что Эллис на секунду подумал, что он умирает. Что на 201-м километре разбился не Себастьян Ксавьер, а он сам. Что его тело сейчас лежит на асфальте, пробитое лобовым стеклом, а то, что скрутилось на полу будки, просто агония, последний всплеск сознания перед тем, как всё погаснет. Но он не умер. Боль начала отступать. Медленно, по капле, как вода, капающая из сломанного крана. Сначала отпустило ноги, он смог пошевелить пальцами, почувствовать холод металла. Потом грудь, дышать стало легче, воздух входил в лёгкие уже не как битое стекло, а как что-то почти нормальное. Потом руки. Руки. Эллис открыл глаза. Кончики пальцев были чёрными. До первых фаланг. До костяшек. Чёрные, как уголь. Как ночь, которая никогда не заканчивалась. Как темнота, которая стояла стеной за окном. Он смотрел на них, и его мозг отказывался понимать. Этого не могло быть. Этого не должно было быть. Но чернота была. Она пульсировала под кожей, медленно, в такт сердцу. Она была тёплой. Живой. Чужой. Эллис знал эту черноту. Она уже появлялась однажды. Два года назад — или три? — когда он не смог спасти дальнобойщика. Когда душа мужчины рассеялась в на трассе, не уйдя в свет. Тогда чернота пришла впервые, только на кончиках, тонкая каёмка, едва заметная. Эллис думал, что это наказание. Думал, что Трасса метит его за провал. Но утром чернота исчезла. И он забыл. Заставил себя забыть. Теперь она вернулась. Выше. Глубже. Страшнее. — Нет — прошептал он — Нет, нет, нет... Он повторял это снова и снова, как будто слово могло что-то изменить. Но чернота не исчезала. Она оставалась. До первой фаланги, как перчатка, которую невозможно снять. Как клеймо. Как приговор. Как напоминание о том, что он снова не справился. Эллис с трудом поднялся. Сначала на колени. Потом на ноги. Тело дрожало, каждый шаг отдавался болью где-то в позвоночнике. Он подошёл к зеркалу. Маленькому, мутному, в ржавой раме. Заставил себя посмотреть. Лучше бы он этого не делал. Из зеркала на него смотрел кто-то, кого он не узнавал. Лицо было белым. Белее обычного, с серым оттенком, как у трупа, который пролежал в морге несколько дней. Под глазами залегли тени, не просто синяки, а настоящие провалы, как будто кто-то выжег там кожу. Серые глаза покраснели от лопнувших сосудов, Эллис не помнил, когда плакал. Может, во время боли. Может, раньше. На губах и подбородке запеклась кровь он не заметил, как она текла. И руки. Его руки с чёрными кончиками пальцев, которые он поднял к лицу, как будто хотел убедиться, что это не сон. Это был не сон. Эллис стоял перед зеркалом и смотрел на себя. На чужого себя. И в его голове билась одна мысль. Всего одна. Но она была страшнее всего остального. Я не спас его. Я не спас живого человека. Я спал, пока он умирал. Я — диспетчер, единственный диспетчер на этой чёртовой трассе, и я не справился. Я позволил ему разбиться. Я убил его. Он сжал кулаки. Чёрные пальцы впились в ладонь. Он хотел почувствовать боль, но боль была везде, она стала фоном, она стала частью его. Он был живой. Я слышал его дыхание. Я слышал, как он смеялся. Он назвал меня "бледной звездой" и сказал, что у меня голос как у ангела. А теперь он мёртв. И его смерть на моих руках. Буквально. Эллис отшатнулся от зеркала. Опустился в кресло. Часы показывали 06:12. Рассвет уже почти наступил, но в будке всё равно было слишком темно. Красные лампочки горели, как всегда. Радар был пуст. Динамики молчали. Он не спал всю ночь. Вернее спал, но какой это был сон? Хуже, чем бодрствование. Он проспал момент, когда должен был действовать. Проспал смерть человека. И теперь этот человек мёртв, а у Эллис на пальцах чёрные метки, которые не сходят. Он взял дневник. Открыл на чистой странице. Ручка дрожала в пальцах. "Себастьян Ксавьер. 201-й км. Разбился в 06:00. Я сказал ему ждать до рассвета. Он ждал. Почти дождался. Он не дотерпел всего час. Или решил, что опасность миновала. Или просто устал сидеть на обочине. Я не знаю. Я спал. Я, чёрт возьми, спал, пока он умирал" Он остановился. Перечитал. Почерк был неровным, буквы прыгали. Он продолжил: "Боль была сильнее, чем в прошлый раз. Я думал, что умираю. Может, я и умирал. Может, я умер на эти несколько минут вместе с ним. Чернота на пальцах до первой фаланги. Не сходит. В прошлый раз прошла к утру. Сейчас уже почти семь утра. Чернота осталась. Что это значит? Почему он? Почему я чувствую его смерть сильнее, чем все остальные? Потому что он был человеком? Я не знаю, я уже ничего не знаю" Он перевернул страницу. Начал новую запись. Не потому, что хотел, а потому что должен был чем-то занять руки. "Я не знаю, кем он был. Он не сказал. Только имя. Себастьян Ксавьер. И голос. И смех. И это чёртово прозвище. Он был странным. Слишком громким для этой трассы. Слишком живым. Я подумал: может, он не отсюда? Может, он ошибся поворотом и попал сюда случайно? И я должен был вытащить его. Должен был провести его через ночь. А я заснул" Он отложил ручку. Закрыл дневник. За окном было серо. Утро на Трассе 200 никогда не было по-настоящему светлым, солнце не пробивалось сквозь вечные тучи, но всё равно это было утро. Время, когда мёртвые замолкали. Время, когда Эллис мог немного отдохнуть. Но сегодня он не отдыхал. Он сидел в кресле, смотрел на свои чёрные пальцы и думал. Думал-думал-думал. Думал о человеке, которого не смог спасти. О его голосе. О его смехе. О том, как он сказал: "Для тебя что угодно". Сказал это легко, играючи, не зная, что через два часа умрёт. Ты не должен был умирать. Ты был живой. Ты был первым живым человеком на этой трассе за десять лет. А теперь ты мертв. Мертв по моей вине. Он попытался отмыть пальцы. Снова. Мыло, горячая вода, спирт, растворитель, который он хранил для чистки оборудования. Чернота не сходила. Она была не снаружи. Она была внутри. Под кожей. В крови. В костях. Как будто Трасса пометила его. Как будто сказала: "Ты всегда был моим. И теперь ты носишь мою метку". Эллис сдался. Сел обратно в кресло. Закрыл глаза. Он не спал. Просто сидел и слушал тишину. И пытался не думать о том, что где-то там, на 201-м километре, лежит разбитая машина, с телом живого человека. Эллис не знал, что делать с этими пальцами, со смертью, со всем. Он просто сидел и ненавидел себя. Ненавидел свою усталость. Свою слабость. Свои чёртовы глаза, которые закрылись в самый неподходящий момент. Я больше не засну. Никогда. Я буду сидеть здесь и слушать каждую ночь. Я не пропущу ни одной смерти. Я не подведу больше никого. Это была ложь. Он знал, что это ложь. Он не мог не спать вечно. Но эта ложь была единственным, что держало его на плаву.

***

День прошёл как в тумане. Эллис не помнил, ел ли он. Пил ли. Выходил ли наружу. Хотя бы на порог, чтобы вдохнуть холодный воздух. Кажется, нет. Он сидел в кресле и смотрел на свои пальцы. Чернота не исчезала. Она была такой же чёрной, как и утром. Как и ночью. Как будто стала частью его навсегда. Он пытался читать. Старую книгу, которую знал почти наизусть. Строчки расплывались. Он пытался пить кофе. Залил порошок кипятком, получилась мутная жижа. Он выпил её, не чувствуя вкуса. Мысли крутились по кругу. Себастьян Ксавьер. 201-й километр. Чёрные пальцы. "Бледная звезда". Смех в динамике. Грохот. Тишина. И снова Себастьян Ксавьер. Как мелодия, которую он однажды услышал, и теперь она не покидала голову. Забудь его. Ты не знал его. Это был просто ещё один водитель. Ещё одна душа. Да, он был живой или казался живым. Но теперь он мёртв. И ты ничего не можешь изменить. Смирись. Работай дальше. Не допускай смертей. Он не мог. Он не мог смириться. Не мог забыть. Не мог перестать думать о том, что этот человек был последним живым существом, которое говорило с ним не как с диспетчером. Как с человеком. Как с кем-то, кто имеет значение. "Бледная звезда". Дурацкое прозвище, но никто не называл меня так. Никто не называл меня никак. Я был просто "диспетчер" Эллис сжал кулаки. Чёрные пальцы хрустнули. Забудь. Просто забудь. К вечеру он почти смог.

***

02:18. Эллис чувствовал себя пустым. Только что он проводил еще одного мертвеца в свет. Он устало потер глаза. Безумно хотелось спать, усталость давила на него как каменная плита, которую он нес на плечах. Но нельзя. Нельзя допустить еще смерти, нельзя допустить еще бóльшую черноту на пальцах. Передатчик ожил в 02:41. Эллис вздрогнул, он чуть не уснул. Он сидел за пультом, пил уже не кофе, просто горячую воду, и смотрел на радар, чувствуя как глаза слипаются. — Диспетчер, приём! Как слышно? Эллис замер. Кружка дрогнула в руке. Горячая вода выплеснулась на него, но он не почувствовал боли. Его глаза были прикованы к динамику. К радару. К точке, которая загорелась на 173-м километре. — На связи Себастьян Ксавьер. Я, кажется, немного заблудился. Что тут у вас за трасса вообще? Ни одной машины. Только я и туман. Эй, диспетчер, ты там? Приём! Голос. Тот самый. Наглый. С ленцой. Совершенно, невозможно живой. Эллис не мог дышать. Воздух застрял где-то в горле. Сердце остановилось, а потом ударило с такой силой, что он почувствовал его в висках, в пальцах, в чёрных кончиках, которые так и не прошли. Он смотрел на точку на радаре и не понимал. Не мог понять. Отказывался понимать. Этого не могло быть. Себастьян Ксавьер разбился. Вчера. В 06:00. На 201-м километре. Эллис видел, как гасла его точка. Чувствовал его смерть каждой клеткой тела. Лежал на полу, скрутившись от боли. Носил его смерть на своих черных пальцах, до сих пор черных, несмываемых. И вот он снова здесь. В эфире. Спрашивает, что это за трасса. Будто в первый раз. Этого не может быть. Это невозможно. Мёртвые не возвращаются. Души уходят в свет или рассеиваются. Они не возвращаются на следующий день с тем же голосом, с тем же смехом, с той же чёртовой ленцой. — Диспетчер? Ау? Ты там уснул что ли? Эллис открыл рот. Закрыл. Слова застряли в горле. Он не знал, что сказать. Не знал, как реагировать. Часть его — та, что десять лет работала с мёртвыми, — кричала: "Это душа. Он мёртв. Он не помнит. Проводи его, как проводил других". Но другая часть — та, что помнила смех и громкий голос — молчала в ужасе. Он не помнит. Он не помнит меня. Не помнит вчерашнюю ночь. Не помнит, как ждал до рассвета. Не помнит, как разбился. Он мёртв. Он точно мёртв. А мёртвые не помнят. Эллис опустил глаза на свои руки. Чёрные пальцы. Доказательство. Улика. Клеймо. Ты умер, Себастьян Ксавьер. А я ношу твою смерть на своей коже. И ты даже не знаешь об этом. — Служба спасения Трассы 200 — сказал он наконец. Голос звучал хрипло, надломленно, как будто он не говорил целую вечность — Назовите ваше имя и километр. — Да я уже назвал! Себастьян Ксавьер. 173-й километр. Слушай, а ты всегда такой приветливый или это у меня талант вызывать у людей желание игнорировать меня? Те же слова. Почти те же. Вчера он сказал что-то похожее. Элис помнил. Он помнил каждое слово того разговора. А Себастьян нет. Для него это был первый раз. И от этого Эллис хотелось кричать. — Сбросьте скорость, — сказал он. — На 201-м километре крутой поворот и разбитая фура поперёк дороги. — Фура? Мне кажется, или я это уже слышал? — В голосе Себастьяна мелькнуло что-то странное. Не узнавание. Скорее тень узнавания. Смутное, почти неуловимое. Эллис сжал микрофон. Чёрные пальцы дрожали. — Это стандартное предупреждение. Говорю всем водителям. — А, ну ладно. Слушай, а как тебя зовут? А то неудобно общаться без имён. Я Себастьян, но ты уже знаешь. А ты? Эллис закрыл глаза. Внутри что-то оборвалось. Что-то тонкое. Что-то, что держало его на плаву все эти годы. Он стоял на краю пропасти, психологической, эмоциональной, да какой угодно, и понимал, что ещё немного, и он упадёт. Потому что вчера он потерял живого человека. А сегодня этот уже не человек разговаривает с ним и просит назвать имя. Как будто ничего не было. Как будто Эллис не умирал вместе с ним на холодном полу этой будки. — Диспетчер — сказал он — Зовите меня просто диспетчер. — Скучно. Я буду звать тебя... о, точно. Бледная звезда. Можно? Те же слова. Снова. Как запись. Как заевшая пластинка. Эллис почувствовал, как к горлу подступает что-то. Не смех, не крик, что-то среднее. Истерика. Он подавил её. Сжал зубы. Сглотнул. — Называйте как хотите — сказал он — Только сбросьте скорость. И... остановитесь на обочине. Пожалуйста. До рассвета. До утра. — До утра? А что будет утром? Ты умрёшь. Ты снова умрёшь. И я снова почувствую это. И чернота поднимется выше. И я не знаю, сколько ещё я выдержу. — Просто дождитесь рассвета — сказал он — Обещайте. — Хорошо, бледная звезда. Для тебя что угодно. Точка на радаре замедлилась. Остановилась на 173-м километре. Эллис откинулся в кресле. Прижал чёрные пальцы к глазам. Под веками снова расползались белые точки, как будто кто то высыпал блестки в глаза. В голове лишь пустота. Он перестал что-либо понимать. Он перестал что-либо чувствовать, кроме глухого, ноющего ужаса, который поселился где-то под сердцем и не уходил. Себастьян Ксавьер вернулся. Он не помнил своей смерти. Не помнил Эллис. Не помнил ничего. И теперь Эллис должен был спасать его снова. Каждую ночь. Снова и снова. Почему? Что ты такое, Себастьян? И что я такое, если чувствую твою смерть сильнее, чем свою собственную жизнь? Ответа не было. Только дождь, который снова начинал барабанить по ржавой крыше. Только красные лампочки на пульте. Только точка на радаре неподвижная, яркая, живая. Нет. Не живая. Мёртвая. Как и всё на этой трассе. Как и он сам.