Падение Шейна

«Ты где, мать твою?» Шейн мельком взглянул на сообщение в телефоне и отшвырнул его обратно на кофейный столик. Это была уже третья смска от Гейба за последний час, а Логан уже оставил два голосовых, распекая его за то, что тот пропал с радаров* в последние три недели. *(прим. пер.: в тексте используется термин MIA (Missing In Action) – это военный термин «пропавший без вести». В обычном разговоре означает «пропасть с радаров», не выходить на связь). Шейн откинулся на спинку дивана и оглядел комнату. Она была почти целиком белой, если не считать редких черных акцентов. От этого он чувствовал себя как в больнице или в каком-то лечебном заведении, но Пейдж настаивала, что это последний писк моды. В жизни Пейдж всё должно было быть именно таким – чистым, дорогим и безупречным. По крайней мере, снаружи, там, где видели люди. Внутри же всё было цвета крови и дерьма. Темное, бурлящее и жестокое. И ему каким-то образом удалось идеально вписаться в её долбанутый мирок. В этом был смысл, полагал он, ведь он и сам был таким же долбанутым, если не больше. Цоканье шпилек девушки подсказало, что она рядом, скорее всего, на кухне. Даже когда они были в её квартире, в безопасности от посторонних глаз и вечных вспышек камер, она была при полном параде. – Детка, не забудь, что мы сегодня ужинаем с моими родителями. Надень синий Армани, – сказала она, выходя цокающей походкой из кухни (от так и знал) к входной двери. Она задержалась у дивана и наклонилась через спинку, чтобы чмокнуть его в щеку. Ему стоило огромных усилий не отшатнуться от её липких, густо накрашенных красных губ. – Я оставила тебе кое-что в ванной, – весело добавила она, закинула дизайнерскую сумку на плечо и ушла; её идеальное тело красовалось в обтягивающем белом мини-платье. Боже, иногда он её просто ненавидел. Пейдж Моран была «папиной дочкой», даже в свои 24 года. Её богатый отец-банкир купил ей кондоминиум с видом на залив Пьюджет-Саунд* и выписал пустой чек, чтобы она набила его всяким бесполезным трендовым хламом. Она «работала» дизайнером интерьеров на полставки, но, насколько знал Шейн, её единственными клиентами были друзья отца. *(прим. пер.: Залив Пьюджет-Саунд расположен в Сиэтле) Их семьи знали друг друга несколько лет, и они с Пейдж немного развлекались, когда учились в старшей школе, но это было чисто физическое влечение. У неё было отличное тело – и она об этом знала, – а отец подарил ей BMW Roadster на 16-летие, на котором Шейну очень нравилось гонять, но на этом всё и ограничивалось. К тому времени, как он поступил в колледж, большая часть воспоминаний о Пейдж была вытеснена на заднее сиденье той машины, и, будучи тем еще извращенцем, он получал больше кайфа от тачки, чем от девчонки. Но два года назад она пролезла* обратно в его жизнь, и теперь он практически жил с ней в этом богом забытом белом мавзолее. *(прим. пер.: не могла не привести вам оригинал фразы))) Wormed her way back – дословно можно перевести как «прочервячилась» обратно, влезла хитростью или настойчивостью). Шейн услышал, как телефон снова пискнул, но проигнорировал его, встал и подошел к окнам от пола до потолка, выходящим на залив. Иронично, но он ни разу не трахал Пейдж у этих окон. Даже не думал об этом. Она бы всё равно на это не пошла – вдруг стекло поцарапается. Шейн изучил улицу внизу, а затем поднял глаза на горы за водой. Ему пришло в голову, что в какой-то момент они перестали его восхищать, и он попытался вспомнить, когда именно это произошло, но не смог. Опустив взгляд на синюю гладь, он невольно подумал, что она слишком темная... она должна быть светлее, бледнее. Как её глаза. Каким-то образом это был единственный оттенок синего, который ему теперь нравился – кристально чистый и бурлящий страстью. Саму страсть он толком не увидел, но его мозг без труда представлял, как выглядели её глаза до того, как он её схватил. И теперь это было единственным, о чем он мог думать. Это и тот чистый ужас, когда он перевернул её под себя и вошел в неё. Прошло двадцать три дня с тех пор, как Саванна разрушила его мир своим удовольствием и своей болью. Он поступил как трус, бросив её в том номере отеля, когда ей было больно, но чувство беспомощности было слишком велико. Вся его жизнь заключалась в том, чтобы становиться тем, кем его хотели видеть другие, но когда об этом попросила она, он спасовал. И дело было не в том, что она сестра Логана, или что она слишком молода, свежа и невинна. Нет, он испугался, просто и понятно. Испугался, что она увидит его насквозь, увидит того человека, которого он скрывал от внешнего мира. Она была бы в ужасе от того, что нашла бы там, и он не смог бы этого вынести – не смог бы увидеть это презрение, это отвращение в её глазах. С силой проведя рукой по лицу, он почувствовал на щеке липкий след от помады Пейдж и направился в её спальню. Он отказывался считать эту комнату своей, а эту кровать – своей постелью. Он прошел мимо чудовищных размеров «королевской» кровати с идеально заправленными белыми простынями и одеялом и вошел в ванную. Снова всё белое, если не считать черной мраморной столешницы и черно-белой плитки на полу. Шейн резко замер, увидев «подарок», который оставила ему Пейдж. Какая же она сука. Маленькое круглое зеркальце, лежащее прямо посреди столешницы, резко контрастировало с темной гладкой текстурой мрамора под ним. Но именно то, что лежало на зеркале, заставило его внутренности сжаться. Три идеально ровные дорожки порошка, выстроенные в ряд, а рядом с ними – свернутая в трубочку стодолларовая купюра. Он тяжело сглотнул, когда знакомый металлический привкус наполнил рот, а тело автоматически напряглось в предвкушении. Всего пара шагов, несколько глубоких вдохов – и он мог бы стать свободным. Шейн подошел и встал над зеркалом. Пейдж всегда покупала только лучшее, так что он понимал: то, что перед ним, будет даже забористее того дерьма, что он пробовал в прошлом. Вцепившись руками в края столешницы, он наклонился над зеркалом и стал изучать свое отражение, разделенное дорожками порошка. Вот этого парня он узнавал: неудачник, вечно балансирующий на грани того, чтобы потерять всё. Прошло десять секунд, затем двадцать, затем целая минута. И он знал, что сделает то же самое, что делал во все остальные разы, когда Пейдж пыталась ему «помочь». Он взял зеркало, высыпал содержимое в раковину и включил воду. Ему было плевать даже на то, что стодолларовая купюра намокла. Это были деньги её папочки, а там, откуда они взялись, их было еще навалом. Шейну везло, что Пейдж до сих пор не сообразила: кокаин для него – лишь дешевая замена. Настоящим наркотиком, которого жаждало его тело и за который оно бесконечно истязало его, был героин. Всего одного раза восемь лет назад хватило, чтобы этот монстр вцепился в него мертвой хваткой и больше не отпускал. Если бы она оставила ему шприц, наполненный этой прекрасной и уродливой коричневой жидкостью, его прежняя жизнь уже стала бы далеким воспоминанием, а друзья и семья остались бы в прошлом. Всего один укол – и он смог бы отпустить всё и всех. Восемь лет он сражался и побеждал, но было неизбежно, что настанет день, когда он не сможет удержаться и вонзит этот тонкий кусок металла себе в руку, чувствуя боль и наслаждение, нажимая на поршень и наблюдая, как наркотик выжигает его изнутри. Он бросил зеркало на столешницу, вышел из комнаты и пошел отвечать на звонящий телефон. Он знал: если он не ответит, Гейб или Логан заявятся на его – нет, на порог Пейдж, – а он не хотел подпускать те немногие хорошие частички своей жизни близко к этому дерьмовому убожеству, которое называлось его будущим. ****** – Та и думал, что найду тебя здесь. Шейн поднял взгляд от скамьи, на которой сидел, и увидел Гейба, идущего к нему размашистым шагом. Шейн считал себя парнем в форме, но Гейб бил его по всем статьям: высокий, сложенный как чемпион-тяжеловес, и Шейн видел его навыки в деле – эти перекатывающиеся мышцы были не просто для красоты. – Как ты меня нашел? – спросил он, когда друг остановился у скамьи, огляделся и сел рядом. – Райли, – коротко ответил Гейб. – Черт. У твоей женщины хорошая память, – пробормотал Шейн, наклоняясь вперед и упираясь локтями в колени. Он как-то вскользь упоминал Райли, девушке Гейба, что заходит навестить брата каждое субботнее утро. – Я не знал, что ты это делаешь, – сказал Гейб, обводя жестом всё вокруг. – Ну да, субботние утра – это было наше время, так? – Гейб улыбнулся, кивнул и замолчал. Шейн снова перевел взгляд на надгробие брата. Оно было огромным и аляповатым – в точности таким, как хотели родители. Повсюду вокруг были скромные могильные плиты с просто выгравированными именами и датами, иногда с эпитафией или ярким букетом цветов, но могила Майкла словно сияла неоновой вывеской: «Здесь лежит богатый, всеми любимый покойник». Конечно, это было неправдой, по крайней мере, в части «любимого». По обе стороны от имени Майкла на мраморе были выгравированы портреты, а под ними красовалась вычурная каллиграфия: «Ушел слишком рано, навсегда в наших сердцах». Он подозревал, что фразу придумала мать – это звучало уместно драматично. – Думаю, фраза «Отреченный сын-гей, который предпочел передоз жизни в этом гребаном мире в одиночестве» была слишком длинной, чтобы влезть, – холодно сказал Шейн, указывая на надгробие. Гейб не ответил, да Шейн и не ждал. Майкл был обречен с самого начала, и они оба это знали. Его брату было всего девятнадцать, когда он покончил с собой, вонзив шприц с героином в руку. Это случилось спустя всего несколько часов после того, как Майкл признался родителям в своей ориентации, и те в ответ тут же отреклись от него и выставили за дверь. Шейн даже не успел попрощаться. К тому времени, как на следующее утро он получил предсмертную записку, всё было кончено, и Майкл лежал на металлическом столе в морге. Официальная причина смерти – случайная передозировка. И всё потому, что Шейн оказался слишком труслив, чтобы заступиться за старшего брата. Он позволил родителям прогнать брата, а потом скрыть правду о том, почему его не стало. – Это была не твоя вина, – мягко сказал Гейб. Друг говорил это уже не в первый раз и, вероятно, не в последний. Но это никак не помогало унять вину, которая изнутри выедала Шейну внутренности. – Что ты здесь делаешь? – вместо ответа спросил он. – Давно тебя не видел. Ты пропустил последние три семейных ужина. – Точно, семейный* ужин, – протянул Шейн, подчеркивая слово «семейный». На самом деле никто из них не был родственником, но пару месяцев назад по настоянию Райли они завели традицию встречаться по воскресеньям. Обычно они собирались по очереди: то дома у Логана и Саванны, то в новой квартире Гейба и Райли. Он ни разу не предлагал провести ужин у Пейдж, так как она и его друзья плохо ладили, да и в собственной квартире он почти не жил, хотя зачем-то продолжал её удерживать – по причине, которую сам боялся себе назвать. *(прим. пер.: Family dinner – «семейный ужин». Для Шейна это ирония, так как его собственная семья разрушена, а друзья стали ближе родных.) – Без тебя всё не так. Шейн хотел сказать Гейбу, что как раз с ним всё будет не так – как вообще может быть по-прежнему теперь, когда он переспал с сестрой своего лучшего друга? Как объяснить, что один взгляд на неё завязывает его узлом, а знание о том, через что она прошла и что вытерпела в одиночестве, не дает ему проглотить ни куска, не говоря уже о том, чтобы удержать еду в желудке? – Должен сказать, чувак, ты начинаешь звучать как девчонка, – пошутил Шейн, но в голосе не было смеха. Гейб не заглотил наживку. – Мы все за тебя волнуемся. – Не стоит, всё... – Хорошо, я знаю, – закончил за него Гейб. – «Всё хорошо». Шейн услышал разочарование в голосе друга. – От матери что-нибудь слышно? Он почувствовал, как Гейб напрягся рядом; друг заметно побледнел. Мать Гейба была в плачевном состоянии: она сидела на игле больше половины жизни парня, и он тратил уйму времени на то, чтобы вытаскивать её из тюрем и устраивать в реабилитационные центры. Она даже опускалась до воровства у собственного сына, но вместо того чтобы сдать её полиции, он оставался рядом. Гейб пошел в эскорт только ради того, чтобы добыть денег на оплату клиник, из которых она вечно сбегала раньше срока. Его друг ненавидел каждую секунду того времени, когда ему платили за секс. Он даже признавался Шейну и Логану, что не находит в этом процессе никакого физического удовольствия. Появление Райли в его жизни всё изменило, и он завязал навсегда. Шейн никогда еще не видел Гейба таким расслабленным и счастливым. – Прости, зря я об этом заговорил, – сказал Шейн, чувствуя вину за то, что вернул эту тьму в глаза друга. – Она меня изнасиловала. Шейн замер, уверенный, что ослышался. – Что? – Ого. Кажется, я впервые произнес это вслух. – К удивлению, Гейб расслабился и выпрямился. – О чем ты говоришь? – запнулся Шейн, не в силах осознать сказанное. – Моя мать меня изнасиловала, – повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус. – Боже мой. О Боже! – Шейн вскочил со скамьи, сделал несколько неуклюжих шагов в сторону, пытаясь сдержать подступившую к горлу желчь. – Когда? – выдавил он хрипло. – Не уверен на сто процентов, когда это началось, но, думаю, мне было около тринадцати. Шейн больше не мог стоять на ногах и опустился на траву прямо рядом с надгробием брата. – Прости, Гейб, я не знал... мы даже не подозревали... – сказал он, указывая на могилу Майкла. – Ты и не мог знать, Шейн. Мы были детьми. О таком большинство людей даже помыслить не могут. Пазл в голове Шейна начал складываться. – Эскорт... – выдохнул он в ужасе. Неудивительно, что друг так это ненавидел. – О Господи! Гейб встал со скамьи и присел рядом с Шейном. – Шейн, ты понимаешь, почему я тебе это рассказываю? Шейн покачал головой. Часть его хотела бы этого не слышать. – Всё это выплыло наружу из-за моих чувств к Райли, – начал Гейб. – А я еще убеждал тебя добиваться её, – отозвался Шейн, придя в ужас. Гейб положил руку ему на плечо и сильно сжал. – Посмотри на меня. – Когда Шейн покачал головой, Гейб почти крикнул: – Посмотри на меня! Шейн заставил себя поднять взгляд. Глаза жгло от горьких слез. – Ты спас мне жизнь, Шейн. Ты, мать твою, спас мне жизнь! – Гейб убрал руку и оглядел кладбище. – Если бы я потерял Райли, я бы закончил здесь. Если бы ты не открыл мне глаза... – Гейб глубоко вдохнул и снова посмотрел на Шейна. – Я за тебя беспокоюсь. Я вижу это в твоих глазах – тебя это преследует так же, как когда-то преследовало меня. Шейн понимал, о чем говорит Гейб, но как он мог объяснить лучшему другу то, чего не понимал до конца сам? Он покачал головой, и тот разочарованно вздохнул. – Ты видел свою маму после того, как...? – осторожно спросил Шейн. – Нет. Это одна из причин, почему мы с Райли переехали в новую квартиру. Я хожу к специалисту – к терапевту, – чтобы разобраться с тем дерьмом, что творится у меня в голове. Я всё еще пытаюсь решить, как вести себя с ней, если она объявится или позвонит, чтобы я внес залог. – Гейб начал машинально выщипывать траву. – Можешь мне кое-что пообещать, Шейн? Когда Шейн промолчал, Гейб продолжил: – Пообещай, что позвонишь мне, если станет совсем хреново или когда будешь готов поговорить. – Да, – это всё, что сказал Шейн. Это был первый раз, когда он лгал другу прямо в глаза.