Have You Ever Tasted Brake Fluid?

Оскар всегда отвратительно умел говорить о чувствах. Не потому, что у него их не было. Нет — у Оскара Пиастри их хватало. Просто они… никак не складывались в слова. Они застревали где-то в узком горлышке между мозгом и ртом, путаясь в его собственной неловкости и осторожности. Он чувствовал всё глубоко, тихо и без инструкций по эксплуатации. Но даже с этим изъяном Оскар твердо знал о себе одну неоспоримую вещь: Он был неисправимым романтиком. Не из тех, что любят пошлость. Никаких красивых жестов, роз или монологов в стиле «я умру без тебя». Это была тихая, глубокая романтика — вера в то, что где-то там есть человек, который его увидит. По-настоящему увидит. Таким, каким он видел этот мир, когда никто не смотрел. В детстве он часто грезил о человеке, чья душа подошла бы его собственной, как вторая половинка пазла. Он представлял кого-то спокойного, вдумчивого. Может, немного саркастичного; из тех, кто читает книги, вызывает на партию в шахматы и понимает его, даже когда он не может связать и двух слов. Он воображал, что их первая встреча будет похожа на кино. Или на стихотворение. В свой восемнадцатый день рождения он сидел перед зеркалом в спальне в полночь, ожидая. Часы перешагнули отметку. Сердце громко стучало в груди. Он затаил дыхание. И вот это случилось. Татуировка проявилась медленно, словно чернила, проступающие сквозь бумагу. Было не больно — просто покалывало, будто кожи коснулся чей-то призрачный след. Он опустил взгляд на ключицу, где должны были появиться слова. И они были там: «Ты когда-нибудь пробовал тормозную жидкость?» Оскар уставился на надпись. Мозг дал сбой. Он перечитал еще раз. «Ты когда-нибудь пробовал тормозную жидкость?» Он проверил зеркало. Те же слова. Он моргнул раз. Два. А затем издал тихий, самый жалкий звук, похожий на свист умирающего чайника. — Нет. Это точно была шутка. Розыгрыш. Сбой во вселенной. Ошибка в реестре родственных душ. Он снова вчитался в слова. Всё еще там. Всё еще безумные. Всё еще агрессивно… не то, чего он ожидал. Оскар, который годами взращивал в себе тихую надежду и романтическую тоску, просидел на краю кровати в ошеломленном молчании добрых двадцать минут. Его родственная душа не собиралась приветствовать его цитатой из Шекспира. Они не собирались говорить: «Привет, ты выглядишь как человек, которого я ждал всю жизнь». Нет. Они собирались без всякого контекста и предупреждения спросить, не пробовал ли он автомобильный яд. Он не заплакал. Но какая-то его часть безвозвратно умерла. С того дня Оскар смирился с фактом, что его родственная душа в эмоциональном плане будет сродни пожарной тревоге, сработавшей в общественном туалете. Он внушал себе, что всё в порядке. Может, его удивят. Может, этот человек странный, но умный. Или, может, он просто обречен. Он заучил эту фразу как тюремный приговор. «Ты когда-нибудь пробовал тормозную жидкость?» Он никому об этом не рассказывал. Ни маме. Ни сестре. Ни лучшему другу в Мельбурне, у которого всегда было шестое чувство на моменты, когда Оскар закупоривал всё в себе, словно бутылка газировки под диким давлением. Он даже никуда это не записывал. Фраза просто жила там, аккуратно выведенная на коже под ключицей, как личное оскорбление от самой вселенной. Жестокий розыгрыш, замаскированный под судьбу. Даже шрифт был какой-то… игривый. Будто его родственная душа выбрала его нарочно. Он днями разглядывал её в зеркале. «Ты когда-нибудь пробовал тормозную жидкость?» Поначалу он был раздавлен. Но Оскар Пиастри был парнем логичным. Практичным. Нацеленным на результат. Поэтому он начал делать то, что умел лучше всего: Он принялся до одурения это анализировать. — Всё не так, как кажется, — бормотал он себе под нос одной из ночей, лежа на спине с натянутым на лицо капюшоном, точь-в-точь как труп на подростковой ночевке. — Контекст. Вот что важно. Возможно, это было сказано не буквально. Может, его родственная душа — студент-химик. Или механик, использующий это как метафору. Может, они описывали аварию. Что-то травмирующее. Что-то, что оставляет след. Оскар тогда сдержанно кивнет и скажет: «Нет, не пробовал. Но я внимательно слушаю». Он дошел даже до того, что загуглил токсичность тормозной жидкости. (Для «исследования», разумеется. А вовсе не потому, что у него ехала крыша.) Оказалось, она крайне токсична. Оскар в ужасе уставился на результаты поиска. — Ладно, значит, скорее всего, не буквально, — прошептал он. — Наверняка не буквально. Он цеплялся за эту мысль, как человек, висящий на краю обрыва и держащийся одними ногтями. В какой-то момент он убедил себя, что это часть более длинного предложения. Может, настоящая цитата звучит как-то так… «Ты когда-нибудь пробовал тормозную жидкость… во сне, где ты подвергал сомнению реальность и размышлял о смысле бытия?» Он представлял, как встречает свою родственную душу на университетской лекции. Приглашенный спикер. Кто-то смелый и харизматичный, использующий необычные метафоры, чтобы встряхнуть людей. Интеллектуал. Мыслитель. Кто-то, кого Оскар мог бы уважать. «Ты когда-нибудь пробовал тормозную жидкость? — скажет этот человек, стоя за трибуной. — Потому что именно так ощущается разбитое сердце». Оскар подастся вперед в своем кресле, завороженный. «Именно так ощущается страсть». «Именно так ощущается любовь к тому, от кого ты её совсем не ждал». А затем они встретятся взглядами через весь зал. И Оскар всё поймет. Он слабо улыбнулся этой мысли. Всё не так уж плохо, убеждал он себя. Правда. Просто фразу не так поняли. В конце концов, судьба не обошлась бы с ним так паршиво. Верно ведь? Оскар завел папку в заметках под названием «Варианты контекста». Он никому о ней не говорил. На ней даже не было слов — просто маленький эмодзи гаечного ключа и красная капля. Тонко. Лично. Постыдно. Там были категории. 1. Буквальные трактовки (маловероятно, но стоит рассмотреть): – Родственная душа — механик, у которого было несколько предсмертных опытов. – Родственная душа работает в токсикологии, и это сценарий производственной травмы. – Родственная душа, возможно… пришелец? Тормозная жидкость для их вида на вкус как клубничный сок. – Художник-перформансист. Всё это часть перформанса. Заявление о потребительстве и гибели нюансов. 1. Метафорические трактовки (любимый вариант Оскара): – «Тормозная жидкость» как символ замедления. Предупреждение. Может, его родственная душа спрашивает: «Чувствовал ли ты когда-нибудь вкус того, что сдерживаешь себя?» – Это метафора скорби. Или разбитого сердца. Или утраты. – Возможно, речь идет об опасности. «Ты когда-нибудь пробовал тормозную жидкость?» в значении: «Подбирался ли ты когда-нибудь к краю так близко, что мог почувствовать вкус последствий?» Однажды Оскар написал: «может, это поэт, который любит автомобильные метафоры», но тут же стер это и вслух приказал себе: «заткнись». 3. Литературные / Сюжетные декорации: – Родственная душа — писатель, фраза произносится от лица персонажа. – Это часть научно-фантастической антиутопии, где люди зависимы от автозапчастей. (Он очень не высыпался, когда писал это.) – Он работает под прикрытием, и эта фраза — пароль. Может, его родственная душа служит в МИ-6. Может, сам Оскар, не зная того, стал частью шпионского триллера. 4. Ирония как защитный механизм: – Родственная душа мучительно неловка в общении. Использовала шутку как броню. – Может, они запаниковали. Нервничали и выпалили первое, что пришло в голову. (Оскар бы такое простил. Он и сам говорил глупости под давлением. Однажды выдал своему руководителю команды «С днем рождения», когда тот просто чихнул.) 5. Родственная душа — философствующий бунтарь: – «Тормозная жидкость» — их способ бросить вызов социальным конструктам. – Они отвергают традиционные тропы о родственных душах. Они не такие, как все. – Это тот тип людей, которые курят гвоздичные сигареты и носят кольца на каждом пальце. Загадочные. Утомленные жизнью. Вероятно, цитируют Камю. Оскар даже прочитал «Постороннего», просто чтобы подготовиться к такому исходу. Книга ему отвратительно не понравилась. Но правда всегда таилась на задворках его сознания, тихонько подтачивая изнутри: А что, если это просто их суть? Что, если его родственная душа — из тех людей, которые несут безумные вещи просто потому, что им так хочется? Потому что считают это смешным? Что, если они громкие, хаотичные и смеются над собственными шутками? Что, если они — человеческое воплощение клоунской машины, катящейся под откос? Смириться с такой вероятностью Оскар не мог. Ему нужно было верить во что-то большее. Во что-то прекрасное. Во что-то, ради чего стоило ждать. Поэтому он плодил всё новые теории. Однажды от скуки, во время пересадки в аэропорту, он даже набросал на салфетке вымышленную сцену диалога: Сцена: окутанный туманом гараж на склоне горы. Поздняя осень. Оскар в теплом пальто встречается взглядом с незнакомцем, который держит гаечный ключ, словно знак вопроса. Незнакомец (тихо): «Ты когда-нибудь пробовал тормозную жидкость?» Оскар (заинтригованно): «Нет. А что?» Незнакомец: «Потому что именно такова она на вкус, когда пытаешься перестать кого-то любить, но уже слишком поздно». Он долго разглядывал эту запись. А потом скомкал её и выбросил в урну, словно она была радиоактивной. И всё же он отказывался сдаваться. Ведь если признать правду, это означало бы следующее: кто-то перебрал в голове все возможные первые слова, которые можно сказать своей родственной душе — слова, которые определят всю их связь, — и остановился именно на этом. Оскар Пиастри был человеком логичным. Но логике не было места в этом абсолютном абсурде. И вот, с упорством человека, собирающего эмоциональное оригами, он продолжал втискивать реальность в более мелкие, более удобоваримые формы. В один прекрасный день он встретит их. И всё обретет смысл. Должно обрести. А затем, три года спустя, он подписал контракт с «Маклареном». Первое, что Оскар заметил в Технологическом центре «Макларена», — это тишина. Не отсутствие звуков, а та дорогая разновидность тишины, которая гудит за ушами и из-за которой твои шаги кажутся беспардонным вторжением. Каждый угол блестел так, словно его отполировали сегодня же утром. Стены шептали об историческом наследии. О точности. О богатстве. Оскар шел рядом с Заком Брауном со своей обычной кошачьей настороженностью — тихо, мягко ступая, вежливый до такой степени, что казался одновременно и профессионалом, и человеком, готовым при первом же неловком слове юркнуть в ближайший служебный лифт. Зак, напротив, весь светился непринужденным теплом и отрепетированным энтузиазмом. Его голос заполнял пространство так, словно Зак был рожден для этого места. — Знаешь, я с нетерпением этого ждал, — сказал Зак, широко улыбаясь, когда они проходили под световой панелью в форме гоночной трассы. — Ты уже наделал шума, хотя еще не проехал за нас ни единого круга. Оскар мимолетно улыбнулся: — Надеюсь, не того шума, за который выписывают штрафы. Зак рассмеялся: — Эй, ты будешь не первым. И не последним. Они повернули за угол. Зак кивнул проходившему мимо инженеру, а затем снова повернулся к Оскару с тем самым классическим тоном руководителя команды: наполовину приободрение, наполовину реклама, наполовину «теперь ты будущее этого бренда, парень». — Я знаю, что последние несколько месяцев выдались… драматичными, — произнес Зак с дипломатичной формулировкой и чисто американской улыбкой. — Но мы рады, что ты здесь. У нас на тебя серьезные планы. Долгосрочные. Настолько, насколько сам захочешь остаться. Оскар кивнул: — Я это ценю. — Люди не всегда говорят подобные вещи вслух, — добавил Зак, скользнув взглядом в сторону. — Но ты сделал правильный выбор. Оскар неопределенно, но дружелюбно хмыкнул. Он не отличался разговорчивостью, никогда не отличался. Его слова выдавались порциями. Тактически. Большинство людей даже не замечали, как много он подмечал, как много откладывал в памяти за своим молчанием. Но это? Этот момент — это здание, этот прием, это обещание будущего? В той или иной форме он гнался за этим с двенадцати лет. Конечно, это была не та мечта, плакатами которой были обклеены стены его детской спальни. Это был не «Ред Булл». Не тень Ферстаппена, в которой предстояло расти. Но это был и не «Альпин». У «Макларена» была история. Престиж. Оранжевый цвет. Они и раньше рисковали с новичками — и делали из них легенд. Это было хорошо. Это было хорошо. Тогда почему его пальцы то и дело тянулись к ключице? Просто крошечное, инстинктивное почесывание. Касание под командной курткой, словно какая-то его часть думала, что слова могли измениться, пока он не смотрел. «Ты когда-нибудь пробовал тормозную жидкость?» Оскар не вздрогнул, но это потребовало усилий. Зак ничего не заметил. Он вовсю рассуждал о расписании симуляторов и планах адаптации. Оскар согласно кивал, впитывая нужное и откладывая остальное на потом. Но под курткой слова всё так же тяжело давили на кожу. Впечатанные в него, словно клеймо. Он получил их на свое восемнадцатилетие. В ту ночь он разглядывал их часами. В зеркале. В телефоне. На размытом снимке крупным планом, который он сделал так, словно мог отыскать в пикселях больше смысла, если приблизит картинку еще сильнее. Он помнил чувство предательства. Он не ждал поэзии. Он не был настолько наивен. Но он ждал чего-то… чуткого. Нормального. Чего-то, что легко представить в кино, в книжном магазине или на дождливом уличном перекрестке, где кто-то протягивает тебе кофе и говорит: «Извините, кажется, это ваше». Вместо этого он получил: «Ты когда-нибудь пробовал тормозную жидкость?» Реплика от человека, который, вероятно, нарочно носит разные носки и смеется над собственными шутками. Оскар месяцами твердил себе, что контекст решает всё. Может, эти слова символичны. Может, дело происходит в машине. Может, это метафора. Может, это не буквальная тормозная жидкость — может, это жизненный опыт. Оборот речи. Метафора риска, скорби или момента, когда теряешь контроль. Он расписывал целые списки возможных сценариев. Нелепые теории. Заковыристые объяснения с логикой сновидений. Лучше от этого не становилось. И теперь — теперь, на пороге этой новой главы, этой новой команды, этого нового будущего — Оскар заставлял себя не думать об этом. Ему нужно строить карьеру. Писать свою историю. Он здесь не для того, чтобы размышлять о родственной душе, чьи первые слова к нему были, по сути, предложением автомобильного отравления в качестве темы для разговора. Он здесь не для того, чтобы влюбляться. Он здесь, чтобы побеждать. Зак притормозил перед двойными стеклянными дверями. — Комната отдыха пилотов здесь, — сказал он. — Ландо должен быть где-то поблизости. Оставлю вас знакомиться. Если что-то понадобится, моя дверь открыта. Теперь ты часть семьи «Макларен». Оскар кивнул, мягко, но уверенно: — Спасибо. Зак напоследок кивнул и скрылся в коридоре. Оскар повернулся к дверям. Замер. Его рука снова потянулась к ключице, в последний раз. Вдох. Выдох. Он расправил плечи. Отогнал эту мысль. Сегодня начиналось всё. А тот, кто произнесет эти слова — какой бы гремлин ни был привязан вселенной к его судьбе, — подождет. На двери было написано: «Комната отдыха пилотов». Она выглядела нормально. Нейтрально. Даже невинно. Оскар гипнотизировал её взглядом ровно на две секунды дольше положенного, прежде чем открыть. Простое движение запястья, плавное и профессиональное, словно он не настраивал себя в коридоре последние тридцать секунд, как новичок перед встречей со знаменитостью. Он перешагнул порог. Сделал вдох. В комнате было мягкое освещение и стильная обстановка: сплошь чистые линии и низкая модульная мебель. В одном углу притащилась небольшая кухонная зона. На настенном телевизоре без звука крутили повтор прошлогодней гонки в Монако. Здесь пахло апельсиновой цедрой, ковролином и чем-то поджаренным. И тут — вот он. Ландо Норрис. В худи «Макларен», которое выглядело размера на два больше нужного, в одном носке (второго не наблюдалось), с прической, будто он только что закончил бить себя током ради науки. Он сидел на подлокотнике дивана, что-то жуя на ходу и держа открытую пачку поп-тартс так, словно это было изысканное ресторанное блюдо. У его ног на полу валялся шлем для симулятора, а полупустая бутылка с водой медленно катилась под журнальный столик, будто её пнули и забыли. Оскар стоял молча, вежливо, наблюдая за этой сценой как Дэвид Аттенборо, комментирующий хаос в дикой природе. Ландо поднял глаза. Яркий взгляд. Легкая улыбка. Ноль фильтров. Он не спеша, с любопытством оглядел Оскара с ног до головы, а затем соскочил с подлокотника дивана, точь-в-точь как золотистый ретривер, впервые увидевший голубя. А затем — словно вселенная лично взяла его «на слабо» — он подошел прямо к Оскару, протянул руку для рукопожатия и произнес: — Ты когда-нибудь пробовал тормозную жидкость? Оскар оцепенел. Оскар Пиастри — сенсационный новичок, стратегический гений, эмоциональный айсберг и, как многие отмечали, вылитый кот в человеческом обличье — оцепенел. Они всё еще трясли друг другу руки. Оскар не отпускал ладонь. А еще он не проронил ни слова. Потому что этот голос — эти самые слова, это чертово предложение, выведенное чернилами на его коже с восемнадцати лет, — только что произнес человек с крошками от клубничной глазури на худи и самыми притягательными для удара ямочками на щеках в мире. Он не моргал. Не дышал. Мозг: ошибка 404. Перезагрузка. Это происходило. Всё это происходило на самом деле. Вот он, тот самый момент. Тот самый. Это его родственная душа. Его родственная душа. И его родственная душа начала знакомство с фразы, которой самое место в проклятом групповом чате малолетних автомехаников, пытающихся поймать кайф от испарений в мастерской. Внутренний монолог Оскара представлял собой громкий, закручивающийся по спирали, едва членораздельный вопль, намертво заглушенный маской абсолютного хладнокровия на лице. Его душа судорожно перерывала все файлы в памяти, отчаянно пытаясь отыскать другую реальность. Ту, где ему послышалось. Ту, где слова были хотя бы похожи. Или ту, где этот парень не смотрел бы на него с легким предвкушением забавы — словно он только что не подорвал перед носом Оскара бомбу вселенской истины. Ландо слегка наклонил голову набок, и рукопожатие наконец завершилось медленным расцеплением пальцев. — Ну, то есть сам-то я не пробовал. Но я бы попробовал, понимаешь? Ради науки. Или на слабо. Или если бы мне нормально заплатили. Не то чтобы ты собирался меня просить об этом или типа того. Оскар моргнул. Это было всё. Единственный внешний признак его внутреннего апокалипсиса. Один короткий моргающий жест. Он по-прежнему молчал. Всё так же стоял в дверях, словно его выдернули из розетки прямо посреди обновления системы. В ушах звенело. Ключицу жгло. Он напрочь забыл, как дышат нормальные люди. Ландо молчание, похоже, ничуть не смутило. Он похлопал Оскара по плечу, как будто они уже сто лет были напарниками — и словно у Оскара только что не случился метафизический кризис с выходом из тела, пока он пялился на него, как травмированный человек, умоляющий, умоляющий, умоляющий обо всём на свете. — Я Ландо, кстати, — добавил Ландо, будто это не было очевидно. — Добро пожаловать в логово. Оскар кивнул. Не потому, что собирался. Просто это была единственная команда, которую его мозг еще мог успешно передать телу. Ландо улыбнулся еще шире. — Круть, — бросил он и побрел обратно, чтобы выудить второй поп-тартс из пачки, словно он только что не совершил космический грабеж Оскара Пиастри посреди бела дня. Оскар простоял посреди комнаты добрых тридцать секунд, прежде чем очень осторожно опуститься на край кресла и уставиться в пустоту перед собой, как призрак, осознающий собственную кончину. В его голове билось: Этого не происходит. Этого не происходит. Этого не… Но это произошло. Эти слова. Этот голос. Это дурацкое проклятое предложение. И теперь это реальность. И ему придется с этим жить. С ним. С Ландо «Тормозная Жидкость» Норрисом. Оскар спрятал лицо в ладонях. Тихо. Вежливо. Внутри себя. Он орал. Ландо плюхнулся обратно на диван с таким видом, будто владел здесь всем — что, справедливости ради, Оскар и сам признавал. Лидер команды. Любимчик. Четвертый сезон. Фотографиями Норриса были забиты все соцсети и пиар-видео «Макларена». Это не было высокомерием, просто привычка. И всё же. Эта непринужденная поза. Засученные на запястьях рукава худи. Одна нога подогнута под себя, совсем по-детски. Клубничная глазурь, едва заметно размазанная по большому пальцу. Оскар настороженно сел в кресло напротив. Он не разговаривал. Не мог. Он всё еще не пришел в себя после той фразы. А Ландо — упаси его небо — продолжал болтать. — В общем, кофемашина ломается, но только по средам. Не спрашивай почему, фишка у неё такая. Но дальше по коридору есть вторая, она тоже иногда ломается, но, знаешь, скорее эмоционально? Ее нужно уговаривать. Проявлять заботу. Говорить ей приятные вещи. Я серьезно. Оскар медленно кивнул. — И не доверяй мини-холодильнику, — добавил Ландо с загробной серьезностью человека, который повидал всякое. — В прошлом сезоне он превратил мои протеиновые коктейли в твердые кубики разочарования. Я тебя предупредил. Еще один кивок. На самом деле, так было даже проще. Просто сидеть смирно. Изредка поддерживать зрительный контакт. Позволять Ландо заполнять пространство собой, словно очень увлеченная аудиокнига, включенная на скорость 1.25х. В этом Оскар был хорош. Он провел большую часть жизни в роли молчуна. Позволял говорить менеджерам. Позволял гоночным инженерам забивать радиоэфир. Позволял людям принимать его молчание за высокомерие, сосредоточенность или безразличие — хотя на самом деле это была защита. Экономия. Эффективность. Слова были драгоценностью. Особенно сейчас. Он не мог позволить себе разбрасываться ими. Не тогда, когда он находился в одном слове от признания правды. От сдачи позиций. От того, чтобы посмотреть Ландо Норрису в глаза и подтвердить вселенной: «Да, это ты. Это действительно ты. Ты, безумный маленький гремлин, моя родственная душа, и я сейчас умру от этого». Ландо протянул руку. Оскар захлопал глазами, глядя на неё. На его ладони лежали… поп-тартс. — Держи, — сказал Ландо. — Налог за первый день. Клубничные — лучшие. И не слушай тех, кто говорит иначе. Оскар взял их без единого слова. Это даже не было решением. Его руки просто двигались, послушно. Словно его душа слишком устала, чтобы дальше спорить с судьбой. Он посмотрел вниз на серебристую упаковку. Из фольги на него смутно глядело его собственное отражение. — Короче, — продолжил Ландо, снова откидываясь назад, — я думаю, мы сработаемся, понимаешь? Ты вроде спокойный. Загадочный. Такой вайб кота-убийцы. Отличный противовес моему хаосу. Настоящие инь и ян. Оскар поднял на него взгляд. Их глаза встретились. Ландо ухмылялся так, словно уже решил, что они лучшие друзья, бизнес-партнеры, соседи по комнате и сообщники в преступлении, которое еще даже не изобрели. Оскар не улыбнулся в ответ. Но он кивнул. Потому что что еще ему оставалось делать? Потому что его рот был зоной повышенной опасности. Потому что, если бы он заговорил — если бы просто попытался, — он бы не поручился за то, что может из него вырваться. Так что он поступил так, как поступил бы любой эмоционально зажатый романтик с замедленной реакцией, застрявший в кошмарно-милом знакомстве. Он откусил поп-тартс. Прожевал. Проглотил. И не сказал абсолютно ничего. Ландо, похоже, это не волновало. Он продолжал болтать. Продолжал улыбаться. Поначалу Оскар думал, что Ландо станет скучно. Со временем. Рано или поздно. Скорее всего, в течение недели. Потому что Оскар, прямо скажем, не славился умением быть хорошей компанией. Вежливый, тихий, функциональный — кошачий криптид, который научился водить машину на элитном уровне. Не совсем материал для дружбы по общепринятым стандартам. Но Ландо… Ландо было плевать. Он разговаривал. Постоянно. Сперва Оскар списывал это на нервную энергию. Может, тот компенсировал стресс от появления нового напарника. Может, просто ненавидел тишину. Может, забивал эфир, чтобы ни одному из них не пришлось говорить о чем-то значимом. Но дни шли. Затем неделя. А поток слов не прекращался. Если уж на то пошло, стало только хуже. У Ландо были истории обо всем на свете. Истории про картинг, про его брата и про тот случай, когда он споткнулся о шланг и пропахал лицом борт гоночного трейлера. О еде, которую он ненавидел. О еде, которую обожал («Оскааар, если ты не любишь песто, мне придется лично доложить на тебя Заку»). О запахе шин. О том, как скрипел его симулятор, когда он слишком агрессивно заходил в десятый поворот. Оскар почти ничего не отвечал. Он кивал. Хмыкал. Изредка — очень изредка — приподнимал бровь, наклонял голову или очень медленно моргал, как уставшая сова, и Ландо каким-то образом хватало этого, чтобы продолжать. Потому что Ландо никогда не спрашивал, почему Оскар молчит. Никогда не настаивал. Ни разу не посмотрел на него искоса и не вставил шпильку о том, как странно слышать от Оскара лишь звуки и вздохи, которые едва ли можно назвать членораздельной речью. Оскар был наполовину уверен, что Ландо этого даже не заметил. И почему-то… от этого было только хуже. Потому что во всем этом крылось нечто опасно легкое. Что-то уютное. Знакомое. Словно ритм, который они оба почему-то знали всегда. Оскар сидел на полу, скрестив ноги, как причудливо вежливая горгулья, а Ландо плюхался на диван так, будто гравитация была величиной опциональной, и просто… выдавал поток мыслей. А Оскар слушал. Потому что, по правде говоря, ему нравилось, как Ландо говорит. Не только сами слова, но и интонация. То, как он произносил «Оскааар» с напускным британским драматизмом, растягивая последний слог так, словно объявлял королевского гостя или особенно удачный кусок пиццы. Это было глупо. И Оскар ненавидел себя за то, как сильно ему это нравилось. Потому что каждый раз, когда это происходило — каждый раз, когда он слышал это протяжное, певучее «ОСКАААР», — у него в животе творилось что-то непрофессиональное. Это не были даже бабочки. Так, одна-единственная бабочка, накачанная кофеином и вылетевшая на встречную полосу. Он думал, это пройдет. Что он привыкнет. Но затем наступил день, когда Ландо заговорил об этом. Не о родственных душах. И даже не о странном молчании. О твите. Они снова сидели на полу в комнате отдыха. Ландо агрессивно тасовал колоду карт для Уно ради игры, в которой Оскар уже мысленно согласился проиграть, просто чтобы покончить с этим. По телевизору крутили какой-то старый повтор Top Gear. Ландо внезапно поднял глаза, улыбнулся своей фирменной косой ухмылкой гремлина и выдал: — Кстати, тот твит, который ты выкатил, когда уходил из «Альпин»? Абсолютный разнос. Оскар, это было дико. Я его человек пяти показал. Уложил целую команду одним постом. Я никогда так никем не гордился. Оскар моргнул. Что-то теплое расцвело у него за ребрами. Он не сказал «спасибо» вслух. Но ухмыльнулся — коротко, остро, приподняв уголок губ всего на секунду. Это была первая настоящая улыбка, которую увидел Ландо. Тот замер, словно только что заметил редкое животное в дикой природе. А затем: — О боже мой. Ты улыбнулся. Это была улыбка?! Не придумывай мне тут, Пиастри, я видел. У тебя есть лицо, и оно двигается. Оскар медленно покачал головой. Всё еще молча. Всё еще с ухмылкой. Ландо подался вперед, его глаза округлились от восторга. — Ты мне нравишься. Ты жутковатый, тихий, загадочный, и я полностью уверен, что ты мог бы убить меня и выйти сухим из воды, но типа… любя. Оскар фыркнул. Самый тихий звук на свете. Но Ландо просиял, как ребенок, выигравший бесплатную пиццу. Он хлопнул в ладоши: — Прогресс! Скоро ты заговоришь полными предложениями. Может, даже двумя подряд. Оскар мгновенно вернул лицу нейтральное выражение, забрал колоду Уно и молча принялся раздавать карты. Ландо расхохотался так сильно, что выронил половину своих карт. И даже тогда — даже тогда — Оскар всё еще слышал это у себя в голове. «Оскааар». Как колокольчик. Как зов. Как нечто теплое, глупое и совершенно невыносимое, обвивающееся вокруг его имени, словно там ему и было место. Оскар не поднимал глаз, но ничего не мог поделать с тем, как его губы снова дрогнули в улыбке, пусть и на мгновение. Он попал. В такую, блять, серьезную передрягу. Предполагалось, что это будет обычная прогулка. Просто пройтись. Ничего особенного. Зак как-то вскользь заметил во время обеденного разбора полетов: «Может, Ландо покажет тебе то местечко дальше по дороге, маленькую лавку с мороженым. Любимое место команды. Полезно для боевого духа». Оскар сдержанно кивнул. Потому что, разумеется, он не мог иначе. И вот каким-то образом — каким-то непостижимым образом — он оказался идущим бок о бок с чертовым Ландо Норрисом под неярким британским небом. От курток обоих всё еще едва уловимо пахло машинным маслом, пока Ландо толкал монолог о джелато так, словно это была его глубоко личная религия. — …но ты обязан попробовать манговое. Ладно, знаю, звучит скучно, но оно буквально трансцендентно, Оскар. Меняет жизнь. Пик фруктового блаженства. О, а лимонный сорбет? Преступно недооценен. Люди думают, что это просто замороженный чистящий спрей, но он такой освежающий, будто воздух пьешь… Оскар кивнул. Снова. Потому что, конечно же, кивнул. Потому что это было единственное, что он мог делать, когда Ландо так заводился — фонтанировал, перескакивал с темы на тему, как автомат для пинбола с сахарной зависимостью, бешено жестикулируя одной рукой, пока они шли по пешеходной дорожке, огибавшей штаб-квартиру «Макларена» в сторону главного шоссе. Не то чтобы Оскару это не нравилось. Напротив. И в этом крылась проблема. Звук голоса Ландо нравился ему гораздо больше, чем следовало. Нравилось, как менялось выражение лица Ландо с каждым предложением. Нравилось, как он шел, слегка боком, словно вечно собирался зайти на траекторию Оскара просто ради того, чтобы отпустить шутку. Ему нравилась эта компания. Слишком нравилась. И тут, когда они приблизились к пешеходному переходу, Ландо сделал это. То самое. Прикосновение. В этом не было никакого драматизма. Они разговаривали — ну, Ландо говорил, Оскар слушал, — и когда они подошли к бордюру, по дороге слишком быстро пронеслась машина. Чисто рефлекторно Ландо протянул руку. Просто перехватил локоть Оскара, легкое касание, мягкое и мимолетное, потянувшее его чуть назад, подальше от края проезжей части. Это длилось секунду. Может, меньше. Но для Оскара это стало событием. Время замедлилось. Касание обожгло. Не буквально, конечно, но ощущалось именно так. Его тепло. Его давление. Непринужденная, бездумная интимность человека, который и понятия не имел, что только что запустил полномасштабную романтическую катастрофу. Легкие Оскара забыли, как работать. Кожа натянулась. Ландо даже не заметил. — …ну и Карлос взял меня на слабо, мол, съем ли я целую пинту за один раз, понимаешь? И я съел, но потом минут тридцать вообще не чувствовал своего лица. Кажется, именно тогда я и обнаружил у себя аллергию на фундук… погоди, а у тебя есть на что-нибудь аллергия? Ты из этих трагических детей с непереносимостью арахиса или как? Оскар моргнул. Его рука не двигалась. Ее всё еще покалывало. Его несло. Капитально. Теперь у него за ребрами порхали бабочки. В полный рост. Орали. Дубасили по стенам. Нарезали круги по жизненно важным органам с эстафетными палочками из тревоги и тоски. Он прочистил горло. Это было всё. Весь его ответ. Ландо, всё так же пребывая в счастливом неведении, ухмыльнулся и пробежал немного вперед, перепрыгнув бордюр, как ребенок на экскурсии, а затем повернулся к Оскару с глазами настолько яркими, что они практически искрились. — Давай, Оскааар, — позвал он. — Не включай заднюю, лучшие вкусы разбирают к четырем часам! Оскар шагнул вперед. Механически. Словно его тело двигалось независимо от души, которая свернулась калачиком под метафорическим столом и без конца шептала: «всё нормально, всё нормально, всё НЕ НОРМАЛЬНО». Ландо подождал его. Улыбнулся, когда тот поравнялся с ним. Больше он к нему не прикасался. Оскар одновременно почувствовал и облегчение, и опустошение. Они дошли до лавки. Небольшое угловое заведение с грифельными вывесками и выцветшими на солнце пластиковыми стульями. Ландо толкнул дверь и широким жестом пропустил Оскара вперед с театральной грацией крайне саркастичного принца. Оскар выдохнул. Не то чтобы это помогло. Жар от того короткого прикосновения всё еще цеплялся за его рукав, как воспоминание, от которого невозможно отвязаться. Он не проронил ни слова. Не мог. Если он заговорит сейчас, всё пойдет прахом. Он скажет какую-нибудь глупость. Что-то опасное. Что-то правдивое. Поэтому вместо этого он принял мороженое. Манговое, само собой. Потому что Ландо настоял. И сел рядом с ним на улице. И вежливо кивал, когда Ландо начал распинаться на тему «рожок против креманки», будто это были конституционные дебаты. И пытался — не слишком успешно — сохранять нейтральное выражение лица. Пытался игнорировать то, как всё еще покалывает кожу. Пытался притворяться, что он абсолютно, бесповоротно, катастрофически не влюбляется в человека, который когда-то представился ему словами: «Ты когда-нибудь пробовал тормозную жидкость?» Они не должны были бодрствовать. Зак же ясно им сказал: «Ложитесь спать, парни. Завтра важный день. Не заставляйте меня возвращаться и выставлять вас отсюда». Оскар тогда сдержанно кивнул. Ландо отдал честь банкой «Монстра» с абсолютным отсутствием искренности. И вот теперь на часах было 3:07 ночи, а комната отдыха пилотов гудела от мягкого синего света двух гоночных симуляторов и тихого электрического жужжания двух идиотов, которые и не думали ложиться спать. Ландо сгорбился над своим кокпитом, как-то странно подогнув ноги, наушники набекрень, волосы в полном беспорядке — он держался на чистом кофеине и хаосе. Время его кругов было мусором. Но он всё равно хихикал. Оскар был… не в порядке. Обычно для нормального функционирования ему требовалось как минимум девять часов сна. Сегодня у него было ноль. Ноль часов. Ноль отдыха. Ноль чувства самосохранения. Сейчас он плыл по жизни с зомбированным взглядом, наполовину растекшись в своем кресле; его пальцы всё еще инстинктивно крутили руль, хотя мозг покинул здание еще два «Ред Булла» назад. И именно в этот момент Ландо повернулся, чтобы посмотреть на него. Ухмыляясь. Режим гремлина: активирован. Наушники теперь висели у него на шее. Кудряшки торчали во все стороны. В глазах искрилась опасность. — Оскааааар, — протянул он, растягивая имя так, словно пытался его загипнотизировать. — Хочешь заняться чем-нибудь? Типа… замутить тему. В клуб сгонять, может. Тимбилдинг напарников. Озорство. Проказы. Вайб. Мы могли бы сбежать тайком. Никто и не узнает. Мы буквально взрослые люди. Будет весело. Оскар уставился на него. Медленно. С интенсивностью человека, пытающегося разобрать иностранный язык под водой. И вот тогда это случилось. Плотину прорвало. Депривация сна вскрыла саму его душу. И впервые с момента знакомства с Ландо — впервые за целых две недели молчания, вежливых кивков и эмоциональных блокировок — Оскар открыл рот. И произнес с каменным лицом, полуприкрытыми глазами, сухо и хрипло от недосыпа: — Я не доверяю твоему лицу. Тишина. Мертвая. Абсолютная. Тишина. Ландо моргнул раз. Потом два. А затем подорвался со своего симулятора так резко, что пнул собственную бутылку с водой. И как завизжит. Как баньши. Как закипающий чайник. Словно ему только что сказали, что Дед Мороз существует и лично принес ему спонсорский контракт в картинге. Оскар снова моргнул: — …что? Ландо подпрыгнул. Он физически оторвался от земли, крутанулся на месте, выбежал из комнаты — просто взял и убежал — рванул так, будто должен был выиграть стометровку в финале, и скрылся в коридоре, шлепая тапочками. Оскар слишком устал, чтобы хоть как-то среагировать. Он сидел с пустым видом, гадая, сон это, кошмар или просто последствия того, что он пил мало воды. И тут Ландо влетел обратно с заносом. Как одержимый енот. Ночной тыгыдык. Глаза по полтиннику. Запыхавшийся. Он встал прямо перед симулятором Оскара, уперся руками в колени, дыша так, словно только что покорил горную вершину, а затем выпрямился, будто собирался читать проповедь. Он ткнул в Оскара обеими руками. — Ты, — выдохнул он сиплым от неверия голосом. — ТЫ И ЕСТЬ ТАТУИРОВКА НА МОЕМ БЕДРЕ. Оскар уставился на него: — …Прошу прощения? Ландо драматично всплеснул руками: — Это она. Это то самое предложение. Те самые слова. Вот прямо здесь, — он без капли стыда задрал штанину пижамных шорт, — ПРЯМО НА МОЕМ ЛЕВОМ БЕДРЕ. «Я не доверяю твоему лицу». Курсивом. КУРСИВОМ, Оскар. Ты это сказал. Ты ЭТО СКАЗАЛ. Оскар оцепенел. Его мозг полностью отключился от сети. Потому что да. Да, он знал. С той самой секунды, как Ландо произнес те идиотские слова про тормозную жидкость, он знал. Но теперь знал и Ландо. И Ландо выглядел так, словно ему только что вручили выигрышный лотерейный билет и коробку поп-тартс. Оскар смотрел на него, медленно моргая. А Ландо… начал смеяться. Тем самым смехом, который задыхается сам в себе, беззвучным, полным неверия и чего-то безумно нежного. — О боже мой, — произнес он, прижимая руку к груди. — Ты моя родственная душа. Ты. Эмоционально зажатый енот, которому я без умолку втирал что-то две недели подряд. Оскар откинулся на спинку кресла, словно гравитация стала непосильной ношей. Его голос звучал как наждак: — Ты и правда выглядишь подозрительно. Ландо согнулся пополам, снова уперевшись руками в колени, хрипя так, будто его только что ударили под дых: — Ты абсолютная угроза для общества. О боже мой. Я орал на тебя две недели, а ты просто сидел тут, как криптид со своим секретом. Оскар моргнул. Медленно: — …Я надеялся, что ты перестанешь говорить. Ландо ухмыльнулся, как безумец: — Этого никогда не случится, родственная душа. Ландо не переставал двигаться. Он просто не мог остановиться. После того как он проорал слова «ТЫ И ЕСТЬ ТАТУИРОВКА НА МОЕМ БЕДРЕ» и ворвался обратно, словно одержимый духом самого хаоса, в нем, должно быть, что-то закоротило, потому что теперь — он нарезал круги. Буквально нарезал круги. Вокруг симуляторов. Вокруг дивана. Мимо стола, где тихонько стоял третий «Ред Булл» Оскара, никого не трогая. Ландо был быстрым. Не как в Формуле-1. Не как в картинге. Нет. Это была скорость ночного тыгыдыка. Скорость на энергии гремлина. Такая скорость бывает у маленьких детей, объевшихся сахара, или у собак, которые только что увидели белку. Оскар, замерев в своем гоночном кресле, с широко раскрытыми от усталости глазами наблюдал, как Ландо заходит на очередной круг — в этот раз перепрыгнув через провод и хохоча так, будто он только что изобрел огонь. — У МЕНЯ ЕСТЬ РОДСТВЕННАЯ ДУША! — прокричал Ландо абсолютно в пустоту. — И ЭТО ТЫЫЫЫ! Оскар моргнул. — Чего ты орешь? — пробормотал он ровным голосом. — Три часа ночи. Ландо крутанулся на месте, проскользив в носках по ковролину, а затем с пугающей скоростью бросился к креслу Оскара. Оскар даже не вздрогнул. Он слишком устал, чтобы вздрагивать. Он просто… смотрел. Свидетельствовал. Немного умирал. Ландо присел, ухватился за подлокотники кресла Оскара и втиснулся лицом прямо в его личное пространство. Его кудряшки были взъерошены. Глаза искрились. Всё его лицо сияло, как чертов рассвет. — Оскар, — произнес он, теперь уже очень серьезно. — Оскар, послушай меня. Ты слушаешь? Оскар очень медленно кивнул. Большая ошибка. Ландо схватил его за лицо. Обеими руками. Просто — зажал его щеки в ладонях, словно Оскар был драгоценным хомяком, которого нужно изучить. Оскар напрягся. Его сердце мгновенно взорвалось. Это даже нельзя было назвать приятным прикосновением. Ладони Ландо слегка вспотели. Большие пальцы неровно давили на челюсть Оскара. Он был слишком близко. Оскару показалось, что он сейчас упадет в обморок. — Оскар, — повторил Ландо, заглядывая прямо ему в душу. — Ты. Моя. Родственная. Душа. Он произнес это так, словно совершил великое открытие. Словно это был финал фильма. Словно это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Как будто Оскар и сам этого не знал. Оскар смотрит, шепчет: — Я… Ландо продолжал. Как ураган энтузиазма. — Ты хоть представляешь, как долго я ЖДАЛ, пока кто-нибудь скажет мне это? — выпалил он. — Ты даже не понимаешь. У меня на бедре была эта безумная цитата. На моем гребаном бедре, Оскар. Я года три в приличных местах на пляже не появлялся. Что я должен был отвечать, когда люди спрашивали? «О, не волнуйтесь, просто жду, пока кто-нибудь скажет, что не доверяет моему лицу, ха-ха, культура родственных душ»? Оскар ломался. Типа. Полностью. Мозг работал слишком медленно. Сердце стучало слишком громко. Тело слишком устало. Эмоций было слишком много. Он просто сидел. Позволяя Ландо держать себя за лицо. Позволяя Ландо вибрировать от восторга прямо перед ним. Позволяя миру крениться набок. Потому что Ландо Норрис был его родственной душой. И он был так сильно влюблен. Это было ужасно. Прекрасно. Мучительно. Ему хотелось одновременно плакать, спать и, возможно, поцеловать глупый счастливый рот Ландо. Вместо этого он прошептал: — Ты сумасшедший. Ландо просиял: — Тебе это нравится. Оскар посмотрел на него. И — возможно, виной тому был недосып. Возможно, адреналин. Возможно, просто давящий груз двух недель невысказанных чувств, поп-тартс, касаний локтями и всех этих «Оскааар». Но он произнес, очень тихо: — …Да. Лицо Ландо озарилось, как чертов фестивальный салют. Он тут же обвил руками шею Оскара и сжал его в объятиях, словно празднуя круг почета. Оскар издал звук, который мог быть писком, вздохом или душой, покидающей тело. — Теперь ты от меня никуда не денешься, — пробормотал Ландо ему в плечо, запыхавшийся и счастливый. — Никогда. Ты попал. Навсегда. Удачи, Оскааар. Оскар закрыл глаза. И впервые в жизни он не стал это анализировать. Не стал разбирать по полочкам. Не стал оправдывать. Не стал паниковать. Он просто — опустил ладонь на спину Ландо. Почувствовал, как тепло Ландо утыкается ему в грудь. И позволил себе принять эту нелепую, пугающую, чудесную правду: Он был абсолютно, безнадежно, по уши влюблен в этого идиота. Родственная душа. Гремлин. Будущее. Всё это вместе. Оскару срочно нужно идти спать и хорошенько проораться в подушку. Традиции есть традиции.