Have You Ever Tasted Brake Fluid?

Штука с родственными душами в том, что их никто не просит. Ну, то есть, никто не ходит вокруг со словами: «Эй, я хочу, чтобы вселенная швырнула в меня человеком и заявила, что это Тот Самый™, даже если он окажется из тех парней, которые хранят пустые банки из-под энергетика под кроватью и моют посуду в душе». Но вселенная не спрашивает. Вселенная ставит перед фактом. И когда Ландо исполнилось восемнадцать, она выдала нечто настолько глубоко глупое и идеальное, что он чуть не скатился с лестницы. Это было в среду утром. Было солнечно, что казалось несправедливым. Такое космическое событие должно было произойти грозовой ночью, когда молнии пополам раскалывают небо, а в тумане скачет лошадь. А не тогда, когда он чистит зубы в одном носке и с волосами, торчащими в восемь разных сторон. Он посмотрел в зеркало и зевнул. Почесал бедро. Потом остановился. Замер. Уставился. Там, чуть выше левого бедра, лениво извиваясь на коже, всё еще хранившей мягкие вмятины от сна, виднелись слова: «я не доверяю твоему лицу». Строчными буквами. Без знаков препинания. Без предупреждения. Просто сидели там. Чиллили. Были агрессивно подозрительными. Ландо моргнул. Потом моргнул еще раз. А потом заорал так громко, что его мама примчалась в ванную с вешалкой в руке, готовая драться с грабителем на дуэли. — Мам, — сказал он, драматично развернувшись и натянув боксеры повыше. — Что за хрень. Она прищурилась. Вгляделась повсюду. А потом издала такой смех, что ей пришлось ухватиться за раковину, чтобы удержать равновесие. — О, милый, — сказала она тем самым голосом, который означал, что сейчас она скажет что-то раздражающее, но мудрое. — Тебе достанется либо тот, кто понимает тебя идеально… либо тот, кто понимает тебя слишком идеально. Ландо снова моргнул. Потом нахмурился. Потом расплылся в улыбке. Улыбнулся так широко, что всё его лицо превратилось в полумесяц чистого хаоса. Потому что, если честно? Это было иконично. Это было самое ландо-кодовое послание от родственной души, которое только могло существовать. Подозрительное. Осуждающее. Размытое. Возможно, угрожающее. Определенно угарное. — Я буду любить этого человека до безумия, кем бы он ни был, — сказал он, уже представляя, как незнакомец сужает глаза, глядя на него через переполненную комнату, и произносит эти роковые слова, будто вызывает на дуэль. — Типа, без вопросов. На полную мощность. Я буду бесить его вечно. Мама похлопала его по голове, как мокрую собаку, и ушла, бормоча что-то про естественный отбор. Ландо потребовалось примерно четыре минуты после того, как мать прочитала проклятую татуировку на его бедре, чтобы прийти к Очень Серьезному Выводу™: Его родственная душа — либо хаотичный злой гений, либо правительственный киллер. Возможно, и то, и другое. И да, у него промелькнула мимолетная мысль, что однажды его могут зарезать во сне ручкой от зубной щетки и оставить на подозрительно симметричном месте преступления. Но если честно? Бывают способы умереть и похуже. Например, в одиночестве. Или будучи скучным. Или в 45 лет носить шорты карго и на полном серьезе говорить фразочки вроде «солнце светит — бицепс качается». Нет. Ландо был обречен на величие. На драму. На родственную душу, которая скажет «я не доверяю твоему лицу» со всей искренностью, но при этом будет выглядеть слегка смущенной. Поэтому. Ландо придумал план. Настоящий план. И под «планом» он имел в виду решение прожить жизнь как ходячий пост из Тамблера 2012 года. Если судьба захотела с ним поиграть, что ж, в эту игру можно играть вдвоем. Он собирался быть невменяемым. Он собирался стать легендой. Он собирался подходить к незнакомцам и выдавать реплики настолько агрессивно нефильтрованные, что если кто-то и не узнавал в них фразу своей родственной души, то как минимум уходил домой с вопросом, к какому биологическому виду Ландо вообще принадлежит. Цель? Максимум хаоса. Минимум достоинства. Немедленное узнавание. Исполнение? Откровенно говоря, это было искусством. «Ты когда-нибудь кричал в банку, а потом скармливал это растению?» Он спросил это у девушки на торжественном гала-вечере. Она моргнула. Отхлебнула шампанского. Пересела на два стула дальше. Не родственная душа. «Как думаешь, голуби работают на правительство?» Механик в Монако выдал: «Бро, ты чего?», а затем медленно ретировался на другую сторону гаража, будто Ландо был заразным. Не родственная душа. «Если я прямо сейчас умру, удали мою историю браузера, но оставь мемы». Сказано с такой торжественной энергией сотруднику таможни в Катаре, что Ландо чуть не внесли в бесполетный список. Не родственная душа. «Ты когда-нибудь пробовал подоить рыбу?» Это он выдал Даниэлю Риккардо, который просто кивнул, будто это нормально. Что, конечно, тревожно. Но не родственная душа. Дошло до того, что Андреасу Зайдлю пришлось мягко попросить Ландо перестать говорить до того, как люди представятся, потому что, судя по всему, корпоративные спонсоры не особо ценили, когда им заявляли, что их левая бровь выглядит « как шепот из бездны». Но Ландо не мог остановиться. Он не собирался останавливаться. Потому что тот день, когда кто-то встретится с ним взглядом, прищурится и на полном серьезе ответит: «Я не доверяю твоему лицу»… Вот это будет оно. Это будет началом величайшей истории любви, которую только видел мир. Хаотичной. Непредсказуемой. Возможно, эмоционально зажатой. Но нежной в самых странных мелочах. Ландо чувствовал это печенкой. Его родственная душа была не из тех, кто ведет пустые разговоры. Это был человек, который будет молча осуждать его в течение двадцати минут, а затем скажет что-то настолько резкое, настолько идеально невпечатленное, что Ландо буквально взорвется от мощи собственного восторга. Поэтому он ждал. Он строил козни. Он пускал в ход свои безумные фразочки для знакомства, как гремлин на задании. Его забанили на нескольких серверах в Дискорде. Но он не сдавался. Потому что Ландо Норрис? Ландо Норрис верил в богов хаоса. Он верил в судьбу. И он верил, что однажды, где-то, кто-то посмотрит на него и произнесет слова, которые преследовали его бедро и его мечты — «Я не доверяю твоему лицу». И когда они это сделают? Он с разбегу прыгнет в море. Или поцелует их. Или и то, и другое. Смотря что случится раньше. В день, когда Ландо Норрис встретил Карлоса Сайнса, он подошел к нему со всей уверенностью енота, который только что научился открывать холодильник. Девятнадцать лет. Глаза горят. Полон лошадиных сил и неконтролируемого хаоса. Весь предгоночный энергетик бурлит в его крови, словно проклятие. И, конечно же, слова «я не доверяю твоему лицу», выжженные на его бедре, как космическая внутренняя шутка, в которую больше никто не был посвящен. Это была судьба, подумал он, которая привела его к Карлосу. Судьба, а также тот факт, что кто-то в Макларене решил, что это будет «хороший пиар» и «отличная идея» — посадить диковатого британского паренька рядом с испанским гонщиком, который выглядел так, будто пользуется увлажняющим кремом и вовремя платит налоги. Ландо заметил Карлоса на другом конце паддока, полностью намереваясь поприветствовать его как нормальный человек. Вот только нет, не намеревался. У него был план. Первое впечатление решает всё. И Ландо еще много лет назад — в тот самый день, когда его бедро было проклято, — решил, что будет приветствовать каждого встречного чем-то абсолютно невменяемым. Просто на случай, если кто-то из них выдаст Тот Самый Взгляд. Взгляд в духе: «О нет, ты тот самый ублюдок, что написан на моей коже». Так что, естественно, он развязной походкой подошел к Карлосу, своему новенькому напарнику по Формуле-1, протянул руку с энергией гремлина, предлагающего проклятое яйцо, и выдал: — Ты выглядишь как человек, который стал бы есть червей из банки… но в хорошем смысле. Последовавшая тишина ощущалась физически. Карлос не шелохнулся. Не моргнул. Он просто уставился. Уставился на Ландо с таким выражением лица, которое так и кричало: Дальше ты сам по себе, приятель. А рядом с ними, стоя на расстоянии слышимости — словно знал, что если он задержится, начнется хаос, — находился Шарль Леклер. Бедный, бедный Шарль. Шарль, которому Ландо уже нанес психологическую травму год назад в моторхоуме Феррари. Тогда 18-летний Ландо забрел туда вообще без всякого контекста и сбросил свои первые слова монегаску прямо как бомбу: — Макс бы точно заделал тебе ребенка. До сих пор никто не знает, что Ландо имел в виду. Даже сам Ландо. Просто это показалось правильным. Шарль так и не оправился от этого эмоционально. И вот теперь, наблюдая в реальном времени, как его друга Карлоса «обландаливают», Шарль сделал единственное, что мог: шагнул вперед, как человек, который слишком много повидал, мягко положил руку Ландо на плечо и сказал — взмолился: — Пожалуйста. Пожалуйста, будь нормальным. На что Ландо, ни капли не смутившись и едва удостоив Шарля взглядом, снова повернулся к Карлосу и ярко поинтересовался: — Так… это те самые слова у тебя на теле? Карлос, всё еще моргая, будто его душа на мгновение покинула тело, медленно покачал головой. Затем, выдержав паузу, улыбнулся: — Нет. Но думаю, мы станем лучшими друзьями. И вот так просто всё было решено. Карлос Сайнс стал вторым лучшим другом Ландо в Формуле-1. Первым, конечно же, был Даниэль Риккардо — главным образом потому, что Даниэль лично видел, как Ландо пытался намазать арахисовую пасту на банан и завернуть это в тортилью, назвав «послегоночным перекусом», и при этом не вызвал полицию. Но Карлос был другим. Карлос выбрал этот хаос. Посмотрел ему прямо в глаза. Подарил ему браслет дружбы. Зак Браун, бедняга, умолял его прекратить. — Ландо, — говорил Зак усталым тоном, потирая переносицу во время очередной жалобы от отдела кадров, — пожалуйста. Пожалуйста, ради всего святого, будь нормальным, когда знакомишься с людьми. На что Ландо отвечал бодро и без тени раскаяния: — Зак, если моя родственная душа собирается выдать с порога «я не доверяю твоему лицу», то я просто соответствую этой энергии. Зак выглядел так, будто готов выброситься в ближайшую аэродинамическую трубу. И вот теперь, после объявления его новенького напарника — некоего загадочного, тихого австралийца по имени Оскар Пиастри — Ландо снова готовился к войне. Не к настоящей войне. К войне первых слов. Его первых слов. Он подпрыгивал в коридоре Макларена, как обдолбанный кофеином сурикат, бормоча себе под нос и расхаживая взад-вперед перед комнатой отдыха пилотов. — Так, так, так, — бубнил он, одной рукой взъерошивая свои кудри, а другой хаотично помахивая в воздухе, словно пытался физически поймать пролетающее мимо слово. — Нельзя слишком мрачно. Нельзя слишком мягко. Нельзя говорить то, за что меня могут уволить. Наверное. Он замер на полушаге, выхватил телефон и вбил в поиск: «безумные, но обаятельные первые фразы для знакомства с новыми людьми». Гугл выдал автозаполнение:       • «ледоколы для интровертов»       • «как перестать терроризировать коллег» Он всё это проигнорировал. Вместо этого он зашел в приложение «Заметки». Пролистал список под названием «гонщики, которых я точно травмировал (актуальный счет)», пропустил заметку «способы убедить Шарля упасть на доверие» и остановился на своей коллекции вариантов для первой реплики. Среди вариантов были:       •«Как думаешь, призраки могут чувствовать стыд?»       •«Если бы ты был супом, то каким?»       •«Я знаю семь способов инсценировать смерть, но не волнуйся, я использовал только четыре».       •«Ты когда-нибудь пробовал на вкус тормозную жидкость?» Вот в этой последней… в ней была определенная ✨перчинка✨. Она была механической. Слегка угрожающей. Пугающе специфической. Идеальный баланс между «актуально для Ф1» и «возможный крик о помощи». А еще это звучало смутно похоже на то, что можно услышать на кухне от человека с гаечным ключом и ножом в руках. Да. Да. Именно это. Ландо ухмыльнулся про себя, как ребенок, который только что успешно лизнул замерзший столб зимой и теперь абсолютно ни о чем не жалеет. — Ты когда-нибудь пробовал на вкус тормозную жидкость. Он прошептал это как темное заклинание. Как секретное рукопожатие. Как ключ к королевству, о существовании которого больше никто не знал. Кем бы ни был этот Оскар Пиастри — этот новый австралийский паренек, этот тихий, серьезный, слишком-редко-бывающий-в-сети-чтобы-Ландо-мог-провести-нормальный-сталкерский-анализ мальчик — он зайдет в базу Макларена и услышит именно это. Дверь открылась. И вот он здесь. Ландо как раз жевал Поп-Тартс — клубничный, классика, — когда это произошло. Он не ожидал, что его новый напарник приедет прямо сейчас; Зак сказал «скоро» и «с минуты на минуту», а еще «не говори ничего странного», и Ландо истолковал это как: у тебя есть десять-пятнадцать минут, чтобы подготовить свою душу к хаосу. Он ошибся. Потому что Оскар Пиастри стоял в дверях комнаты отдыха пилотов Макларена, закинув мягкую спортивную сумку на одно плечо, в полурасстегнутой куртке — будто только что приземлился с другой планеты. Он даже не вошел. Он проскользнул. Как призрак. Или очень вежливая пантера. Ландо уставился на него. У Оскара был этот… свой особый вайб. Лицо трагичного мальчика из бойз-бэнда. Аккуратно уложенные каштановые волосы, глаза, будто он знал слишком много, и осанка человека, которого научили не сутулиться под давлением. В нем была кошачья энергия. Но не милого домашнего котика — нет, Ландо смотрел на пантеру, притворяющуюся домашней кошкой. Из тех, что сбрасывают вещи со стола ради веселья, но потом извиняются. Из тех, что спят по восемнадцать часов и всё равно выглядят так, будто не спали три года. А еще он был неоправданно хорошеньким. Ландо не ожидал, что Оскар окажется настолько хорошеньким. Прямо сокрушительно красивым. И не в каком-то традиционном, модельном понимании. Нет. Это была тихая красота. Из тех, что подкрадываются к тебе незаметно, как домашний кот, занявший твое место на диване. Тонкая. Симметричная. С острым взглядом, мягкими губами и челюстью, словно аккуратно высеченной из стоицизма. Он выглядел как человек, который по ночам читает книги в тишине. Как человек, который зимой смотрит в окно и думает о смысле бытия. Как человек, который будет смотреть, как ты падаешь со скейта, и не засмеется — не потому, что ему не смешно, а потому что он уже просчитывает физику угла твоего приземления. Ландо моргнул. Проглотил Поп-Тартс. Встал, словно только что вспомнил, как функционируют нормальные люди. И затем — он выдал это. Ландо протянул руку, расплываясь в той самой хаотичной улыбке, из-за которой его уже трижды выгоняли с командных собраний и дважды чуть не уволил Зак. — Ты когда-нибудь пробовал на вкус тормозную жидкость? Он замер. Стал ждать. Вот он, этот момент. Фокус. Лакмусовая бумажка. Фраза, от которой за последний год пять незнакомцев физически отшатнулись. Оскар… даже не вздрогнул. Он моргнул. Уставился. Просто смотрел на Ландо с тем самым нечитаемым, слегка уставшим выражением лица. Словно ему подсунули инструкцию по сборке LEGO, а он вежливо отказывался собирать эту полку. В мозгу Ландо произошло короткое замыкание. МАТЬ ВАШУ, НЕУЖЕЛИ ОСКАР — ТОТ САМЫЙ?! Мысль пронеслась в его черепушке, как разводной ключ. Но следом, так же быстро, пришло сомнение: Нет, — сказал себе Ландо. — Точно нет. Слишком чистенький. Слишком собранный. Этот парень выглядит так, будто раскладывает свои мысли по алфавиту и протирает столешницы после использования. Он бы никогда не сказал ничего столь дикого, как «я не доверяю твоему лицу». Ни Ландо. Ни кому-либо еще. Так ведь? Уж точно не в качестве первой фразы. И всё же Оскар ничего не говорил. Просто… смотрел. Тишина затянулась слишком сильно. Социальные инстинкты Ландо — по своей тонкости сравнимые с марширующим оркестром — завопили, что ее нужно срочно заполнить. — В смысле, я-то не пробовал, — быстро добавил он, почесав затылок и попытавшись небрежно пожать плечами. — Но я бы попробовал, понимаешь? Ради науки. Или на слабо. Или если бы мне хорошо заплатили. Не то чтобы ты собирался меня просить об этом или типа того. Оскар моргнул один раз. Ландо мысленно заорал. — Я Ландо, кстати, — продолжил он, выдавая самую глупую улыбку, на которую был способен, словно он только что не сотворил худшее первое впечатление в истории человечества. — Добро пожаловать в логово. Тишина. Ландо вытаращился на него. Оскар моргнул в ответ. Ни слова. Только эти выжидающие кошачьи глаза и пугающе пустое выражение лица, словно он молча ставил Ландо какой-то диагноз. Это только сильнее подзадорило Ландо. — В общем, кофемашина ломается, но только по средам, — выдал Ландо, крутанувшись на пятках и широко раскинув руки, как передознувшийся кофеином гид. — Не спрашивай меня почему, это просто факт. Но дальше по коридору есть вторая, она тоже иногда ломается, но, типа, эмоционально? Её нужно уговаривать. Проявлять нежность. Говорить ей приятные вещи. Я серьезно. Он оглянулся. Оскар всё еще наблюдал за ним. Всё еще молча. Ландо торжественно кивнул: — Дэйв. Так зовут машину. Ту, которая эмоциональная. Скажешь Дэйву, что у него красивый пролив — он сделает тебе горячий моккачино. Оскорбишь его — получишь жижу для мытья посуды. Уголок рта Оскара дернулся. Ландо прищурился. Это что, намек на улыбку? — И не доверяй мини-холодильнику, — внезапно добавил он заговорщическим тоном. — В прошлом сезоне он заморозил мои протеиновые коктейли в сплошные кубики сожаления. Я тебя предупредил. И снова ничего. Оскар не произнес ни слова. Он просто кивнул. Еще один медленный, созерцательный кивок, словно он молча заносил всё это в архив для будущей психологической экспертизы. Ландо ухмыльнулся и плюхнулся на ближайший диван, напрочь игнорируя личные границы и достоинство. Оскар даже не сдвинулся с места. — Ты очень тихий, — поразмышлял вслух Ландо. — Типа, в хорошем смысле тихий. Не как серийный убийца. Скорее как… лиса в лесу. Что нормально. Я могу говорить за двоих. Спроси кого угодно. Хотя нет, не спрашивай. Они подтвердят, а я пытаюсь напустить загадочности. Лицо Оскара оставалось каменным. Ландо еще никогда в жизни так сильно не кайфовал от тишины. Он наклонился вбок, запустил руку в подозрительно помятую картонную коробку и с победным урчанием выудил оттуда упаковку в фольге. Он протянул ее как подарок. Как мирное подношение скептически настроенному божеству. — Держи, — сказал Ландо. — Налог за первый день. Клубничный — самый лучший. И не позволяй никому утверждать обратное. И Оскар взял его. Без единого слова. И Ландо… Ландо даже не был против. Потому что в этом коротком безмолвном взаимодействии, в том, как пальцы Оскара едва коснулись его руки, в том, как их глаза встретились на долю секунды дольше положенного… От этого кожа Ландо зажужжала, как от статического электричества. Что-то во всем этом было иначе. И он собирался с этим разобраться. — В общем, — продолжил Ландо, снова откидываясь назад, — думаю, мы сработаемся, понимаешь? Ты кажешься чилловым. Загадочным. Такой вайб кота-убийцы. Хороший баланс для моего хаоса. Настоящий инь и ян. Проходит неделя. Странная неделя, измеряемая не временем, встречами или медиа-обязательствами, а чистым объемом слов, изливающихся из рта Ландо Норриса. Неделя, которая не должна была сработать по всем известным законам социальной химии или межличностного баланса, но каким-то образом сработала — неделя, когда один человек говорил без умолку, а второй слушал в почти полном, монастырском безмолвии. Неделя хаотичных монологов, агрессивно честных историй и самой тихой, самой сухой публики в истории. У Ландо были истории обо всем. И он имел в виду обо всем. У него были истории про картинг и про то, как однажды, когда ему было девять, он попытался чихнуть внутри шлема и чуть не врезался в стену, потому что запаниковал и подумал, что умирает. Истории про брата, про то, как они гонялись друг с другом на трехколесных велосипедах, и один раз брат пригрозил уйти из семьи, потому что Ландо сжульничал, примотав скотчем фен к задней части своего велика для «аэродинамической тяги». Он рассказывает Оскару — который спокойно сидит на полу в комнате симулятора, скрестив ноги, и жует подозрительного вида протеиновый батончик, — что как-то раз споткнулся о шланг в паддоке и пропахал лицом прямо по борту гоночного трейлера. Ландо драматично показывает это в лицах, швыряясь на пол, размахивая руками, как шекспировский персонаж, и чуть не сбивая при этом стул. Оскар наблюдает за ним с выражением лица, которое могло означать либо «легкое развлечение», либо «за что мне всё это», но не говорит ничего. Просто жует. Медленно. Ландо перекатывается на бок и обвиняюще тычет в него пальцем: — Ты никак не реагируешь. Это была комедия. Это была физическая самоотдача. Оскар моргает. Приподнимает одну бровь. Ландо ахает: — Ты сейчас проявил эмоцию? Это было выражение лица? У нас прогресс? Оскар с достоинством продолжает жевать свой батончик в тишине. Уголки его губ слегка подрагивают. Едва заметно. Словно микро-улыбка, которая облагается налогом, если превысит 10%. Ничуть не смутившись, Ландо продолжает. У него есть мнения. Так много мнений. Он рассуждает о еде, которую обожает, и о той, которую ненавидит, и выдает фразочки вроде: «Оскааар, если тебе не нравится песто, мне придется лично доложить об этом Заку», — с такой неподдельной серьезностью, что Оскар тихонько фыркает носом. Его первая звуковая реакция за четыре дня. Он говорит о запахе шин так, будто это какая-то линейка элитного парфюма: — Нет, ну серьезно. Это, типа, горячая резина и жженый адреналин. Так сексуально. Оскар одаривает его взглядом. Таким уничтожающим покерфейсом, от которого даже статуя почувствовала бы себя осужденной. Ландо победно указывает на него: — Вот это взгляд человека, который знает, что я прав. Он говорит о своем симуляторе как о живом существе: — Когда я слишком жестко атакую десятый поворот, он скрипит. Не обычным скрипом, понимаешь? А эмоциональным. Мне кажется, там живут призраки. Или он злится на меня за то, что я игнорировал его в межсезонье. Не смотри на меня так. Я умею отличать скрип вины, когда слышу его. Оскар кивает. Медленно. Методично. Так кивают, когда замечают присутствие очень активного енота на своей кухне в три часа ночи и не уверены, каким будет его следующий шаг. Иногда Оскар корчит рожицы. Это максимум, на что его хватает в плане ответов. Мелочи — например, когда Ландо перечисляет топ-10 своих самых нелюбимых продуктов («Номер четыре: сельдерей. Не из-за вкуса, а потому что он занимается газлайтингом. Ты его кусаешь, он кричит, но не ломается, и я считаю, это зло») — Оскар морщит нос. Или приподнимает бровь. Или медленно моргает, как кот на солнышке. И всё. Но для Ландо этого достаточно. Это как говорить в пустоту, которая время от времени отзывается одной-единственной нотой. Как стендап перед самой сухой публикой в мире — но при этом и самой преданной. Он начинает рассказывать Оскару всё. Вообще всё. Большие истории. Маленькие. Мысли, приходящие посреди ночи, которые при дневном свете кажутся полным бредом. — Как думаешь, Зак знает, сколько сыра я ем? — ни с того ни с сего спрашивает он во время перерыва на симуляторе, полулежа на пуфике. — Ну, типа, если я завтра умру и они сделают вскрытие, найдут ли они цельный шар моцареллы там, где должна быть печень? Оскар приподнимает одно плечо. Ландо пристально смотрит на него: — Ты не отрицаешь. Значит, это возможно. Он снова пускается в рассуждения о картинге — на этот раз о том случае, когда к нему в шлем залетела пчела, и он так громко орал по радио, что инженер подумал, будто он разбился. О том, как он случайно надел два левых ботинка на медиа-день. О том, как съел шесть кусков торта на командной рождественской вечеринке и отключился в симуляторе, как ребенок после сахарного прихода. А Оскар? Оскар слушает. Он всегда слушает. Не с распахнутыми глазами, не с преувеличенными реакциями или драматичными комментариями. Нет. Он слушает с тем же нечитаемым лицом, спокойно сложа руки на коленях, улавливая те мимолетные, крошечные изменения в выражении лица, которые каким-то образом говорят больше, чем целые абзацы текста. И Ландо по причинам, которые сам до конца не понимает, это просто обожает. Он треплется. Треплется как собака, которую спустили с поводка и которая обнаружила открытое поле и аудиторию в количестве одного человека. Он не затыкается. Не потому, что ему нужно заполнить тишину, — а потому, что Оскар первый встреченный им человек, с которым тишина кажется приветственным ковриком, а не барьером. Странная динамика. Но каким-то образом? Это работает. Это был вторник. Наверное. Может, четверг. Время перестало быть линейным примерно через неделю после вербальной лекции Ландо на тему экзистенциального ужаса сельдерея. Независимо от того, что утверждал календарь, ощущалось это как вторник — спокойный, обманчиво обычный день, когда ты думаешь, что ничего запоминающегося не произойдет, а потом твой молчаливый напарник улыбается и рушит всю твою эмоциональную стабильность. Ландо как раз закончил жевать хвостик от конфетного фантика — сахарный мозг работал на пределе, нога дергалась, как у заводной игрушки с плохой осанкой, — когда он перевел взгляд на Оскара. Тот, как обычно, восседал на стуле с таким видом, будто его посадили туда ради шутки, а он не знает, как вежливо уйти. Ландо моргнул. — Кстати, — сказал он, прервав свою тираду о том, что тостер в комнате симулятора одержим намеренно, — тот твой твит, когда ты ушел из Альпин? Он ухмыльнулся. Оскар приподнял одну бровь. — Чистейшая резня, — заявил Ландо, отбросив фантик и жестикулируя обеими руками, словно описывал военное преступление. — Оскааар, это было дико. Я показал это, типа, пяти людям. Ты уничтожил целую команду одним постом. Я никогда так никем не гордился. И Оскар — тихий, собранный, невозмутимый Оскар — улыбнулся. Улыбка была маленькой, едва заметной. Не из тех, что поймаешь в толпе или под светом софитов. Но Ландо смотрел. Ландо теперь всегда наблюдал за Оскаром, словно пытался запомнить кубик Рубика, который продолжал собираться сам у него за спиной. И это… это была полноценная улыбка. Слегка лукавая. Она заставила уголок его рта приподняться так, что стало ясно: он прекрасно понимал, что натворил тем твитом. Это было признание в форме мимики. Ландо замер. Ахнул. Громко. Драматично. Словно только что стал свидетелем чуда или того, как щенок пошел на двух лапах. — О боже мой, — прошептал он, хватаясь за сердце. — Ты улыбнулся. Это была улыбка?! Не лги мне, Пиастри, я видел. У тебя есть лицо, и оно двигается. Оскар отвернулся. Но он всё еще ухмылялся, мелкий засранец. Не сильно. Не так, чтобы это можно было зафиксировать юридически. Но достаточно. Он медленно покачал головой, будто не мог поверить, что его жизнь превратилась в это. Словно застрял в телемагазине без выхода. Но ухмылка — боже, эта ухмылка — никуда не делась. И Ландо, у которого начисто отсутствовал тормоз даже в лучшие времена, подался вперед, как ребенок, собирающийся нажать большую красную кнопку с надписью «НЕ ТРОГАТЬ». Его глаза были круглыми, восторженными и находились слишком уж близко к зоне личного пространства Оскара. — Ты мне нравишься, — объявил Ландо, благоговейно и хаотично одновременно. — Ты жутковатый, тихий и загадочный, и я полностью верю, что ты мог бы убить меня и выйти сухим из воды, но, типа… любя. Оскар не стал этого отрицать. Он лишь моргнул, глядя на Ландо так, как кот смотрит на мышь, которую ему пока лень есть. А Ландо? Ландо просто откинулся на спинку стула, закинул ноги на ящик с чехлами для прогрева шин и выглядел более самодовольным, чем енот в мусорном контейнере кондитерской. Слова ему были не нужны. И не тогда, когда Оскар улыбнулся. Зак сказал это как бы между прочим, где-то между третьей чашкой эспрессо и обсуждением данных из аэродинамической трубы, словно это было просто очередное безобидное предложение для сплочения команды, а не завязка ромкома, пишущегося в реальном времени. — Может, Ландо покажет тебе тут одно место поблизости? — обронил Зак, промакивая рот салфеткой с видом человека, который вовсе не собирается круто менять траекторию двух жизней. — Маленькое кафе с мороженым. Любимое место команды. Полезно для поднятия духа. И вот так Оскар оказался идущим бок о бок с Ландо Норрисом под молочно-серым английским небом. Воздух был прохладным, а асфальт всё еще хранил влагу после моросящего дождя, который явно сдался на полпути. Ландо, со своей стороны, сдаваться не собирался. Ни в плане разговоров. Ни в плане дыхания, судя по всему. Ни в плане моргания. Он вовсю описывал руками огромные хаотичные круги, шагая и без умолку треща, как очень восторженный золотистый ретривер с энциклопедическими знаниями в области замороженных десертов. — …но ты просто обязан попробовать манговое, — разглагольствовал Ландо, перебирая пальцами в воздухе, словно лепил этот самый фрукт по памяти. — Типа, я знаю, что звучит банально, но оно буквально трансцендентно, Оскар. Жизнеутверждающее. Пиковые фруктовые вайбы. Оскар молчал. Ландо принял это за знак согласия. Ну еще бы. — О, а лимонный сорбет? — продолжал Ландо, оглядываясь по сторонам перед переходом через сонную промышленную дорогу, словно втягивал Оскара в какую-то меняющую жизнь тайну. — Преступно недооценен. Люди думают, что это просто замороженный чистящий спрей, но он настолько освежает, что это как пить воздух — но элитный воздух, понимаешь? Типа… воздух со звездой Мишлен. Оскар моргнул, глядя на него. Кивнул. Слегка приподнял одну бровь — для Оскара Пиастри это было эквивалентом безудержного хохота. Ландо расплылся в улыбке. Потому что это считалось обратной связью, и Ландо понесся дальше, как ребенок, которому дали микрофон и разрешили не ложиться спать. — Еще там есть этот странный вкус бабл-гама, который я ненавижу, а Даниэль обожает, потому что ну конечно же он его обожает, — продолжал Ландо. — Он говорит, это напоминает ему о детстве. А мне это напоминает отравление ностальгией. Вот как что-то со вкусом жвачки может быть одновременно синим? Почему оно синее, Оскар? Оскар молчал. На углу Ландо драматично повернулся к нему, вкопав ноги в землю, словно адвокат, произносящий финальную речь: — Один раз Карлос случайно откусил его и издал такой звук, будто ему полоснули прямо по душе. Тебе бы понравилось. Очень кинематографично. Оскар не то чтобы улыбнулся. Но уголок его рта дернулся. Ветер слегка растрепал его волосы. Он выглядел как невозмутимый призрак, которого слегка забавляет преследующий его буйный дух. Они подошли к пешеходному переходу. Ландо был в самом разгаре крайне страстной тирады о военных преступлениях, совершенных фисташковым мороженым. Оскар слушал с безмятежным спокойствием монаха, наблюдающего за тем, как кто-то другой предает себя самосожжению. Эта динамика уже превратилась в определенный ритм: Ландо с его неостановимым вербальным хаосом, чьи конечности двигались так же активно, как и рот, скачущий от одной байки к другой, словно шарик в пинболе под кофеином. И Оскар с его безмолвными кивками, редкими взмахами бровей и совершенно бесящим спокойствием, из-за которого Ландо как назло хотелось говорить еще больше. Они дошли до бордюра. Ландо как раз вещал о том, что лимонный сорбет — единственный этически приемлемый выбор среди замороженных десертов, когда мимо них слишком уж быстро пронеслась машина, с шипением разрезая шинами мокрый асфальт. Рефлексы сработали быстрее мыслей. Рука Ландо метнулась вперед, пальцы обхватили локоть Оскара — легкое, короткое, мягкое движение, потянувшее его на шаг назад от края дороги. Ничего драматичного. Вопрос не стоял между жизнью и смертью. Это вышло автоматически. Но это прикосновение… это прикосновение… О нет. Бабочки. Мгновенно. Словно кто-то открыл потайной люк в груди Ландо и выпустил оттуда целое полчище. Как грубо. Он убрал руку в ту же секунду, как машина исчезла, будто ее там и не было, но ущерб уже был нанесен. Кончики пальцев покалывало. Сердце колотилось с какой-то нелепой скоростью. Недопустимо. Оскорбительно. Возмутительно. Стыдобища. Оскар посмотрел на него. Просто посмотрел. Без округлившихся глаз или удивления, без подозрения, благодарности или недоумения. Просто… изучающе. Наблюдая. Тихо. Словно заносил этот момент в непробиваемый сейф, которым являлся его разум. Ландо сглотнул. Взмахнул рукой в воздухе. И пробился сквозь неловкое молчание со скоростью и решимостью человека, убегающего от эмоциональной уязвимости как от лесного пожара. — …ну и в общем, Карлос взял меня на слабо, чтобы я съел целое ведро за раз, понимаешь, и я съел, но потом я не чувствовал своего лица еще минут тридцать, и мне кажется, именно тогда я открыл у себя аллергию на фундук… Он быстро выдохнул. Его голос стал чуть более писклявым, быстрым и сбивчивым. — Погоди, а у тебя есть на что-то аллергия? — выпалил он, слишком резко повернув голову. — Ты из этих трагичных детей, которым нельзя арахис, или как? Мне стоит волноваться? Типа, мне теперь нужно носить с собой ЭпиПен? Это входит в контракт напарника? Я не читал мелкий шрифт — а вдруг я случайно убью тебя смесью орехов и сухофруктов? Оскар моргнул один раз. Спокойно. Не ответил. Не произнес ни звука. Просто слегка наклонил голову набок, словно Ландо был редкой птицей, издающей странные звуки в музее. И снова это подергивание уголка рта. Может быть. Возможно. Всё исчезло до того, как Ландо успел убедиться. От этого бабочек внутри стало только больше. Ландо отвернулся и пошел чуть быстрее, чтобы замести следы, подергивая конечностями едва заметно сильнее обычного: — Всё нормально, мы достанем тебе медицинский браслет. Если забудем, я нарисую его на тебе маркером. Я в этом плане очень ответственный. Спроси кого угодно. Оскар кивнул. Ландо ухмыльнулся, несмотря на грохот в груди. Оскар отстал на несколько шагов. Не то чтобы он прям плелся сзади — скорее плавно дрейфовал, двигаясь в том самом странном, размеренном темпе, который всегда был ему присущ, словно он мысленно высчитывал скорость каждого шага. Воздух стал чуть прохладнее, мягкий золотистый свет предвечернего солнца растянулся по тротуару. Легкий ветерок подергивал края худи Ландо, а позади него Оскар проявлял… феноменальную неторопливость. Ландо развернулся и прошел несколько шагов задом наперед, как будто это было самым естественным делом на свете — потому что для него это, в общем-то, так и было. — Ну же, Оскааар, — позвал он нараспев и с напускной угрозой. — Не трусь, все нормальные вкусы разберут к четырем часам! Оскар, как истинная загадка природы, устно не ответил. Но его брови едва заметно взметнулись вверх — мимолетная тень забавы скользнула по его лицу. Его ноги задвигались быстрее, удлиняя шаг, пока он снова не поравнялся с Ландо. Руки в карманах, выражение лица всё еще нечитаемое. Ландо ухмыльнулся так, словно только что что-то выиграл. Через несколько минут они добрались до лавки — крошечного, полускрытого от глаз закутка, зажатого между сомнительной прачечной и еще более сомнительным вейп-шопом. Дверной колокольчик звякнул, когда Ландо толкнул дверь, впуская внутрь запах сахара и искусственных фруктов. Стены внутри были выкрашены в агрессивно-жизнерадостный пастельно-желтый цвет. На прилавке красовался нарисованный мультяшный лимон. Ландо помахал ему рукой. Заказ делал он. Очевидно. — Два манговых, пожалуйста, — обратился он к заспанному подростку за стойкой, которая едва оторвала взгляд от телефона. — Одно мне, одно моему трагически безмолвному спутнику. Оскар, который за всё это время не произнес ни единого слова, просто стоял рядом, как очень высокий и очень хорошенький криптид. Когда рожки были готовы, Ландо повернулся и с размахом протянул один Оскару: — Твой налог за вступление в Макларен, — произнес он со всей напускной торжественностью. — Да изменит оно всё твое мировоззрение. Да вкусишь ты это и не будешь прежним. Оскар протянул руку и взял рожок. Их руки соприкоснулись. Всего на секунду. Лишь короткий, невесомый контакт, пока рожок переходил из пальцев Ландо в пальцы Оскара. Но этого хватило. Искры. Бабочки. Внутренний салют. Высоковольтный разряд такой силы, словно оголенный провод швырнул ток вверх по руке Ландо, вниз по позвоночнику и прямо в душу. Он моргнул. Оскар лизнул свое мороженое. Будто ничего не произошло. Ландо, каким-то чудом умудрившись не самовоспламениться на месте, развернулся и тут же переключился на свой привычный скоростной режим выдачи нелепых историй, пока они шагали обратно к базе Макларена. — Ладно, короче — реальная история — когда я впервые попробовал манговое мороженое, я расплакался. Мне было семь, не суди меня. Я думал, оно будет со вкусом апельсина, и оказался так эмоционально не готов к тому, насколько оно вкусное, что просто разрыдался. Типа, полноценная истерика. Маме пришлось усадить меня на скамейку, дать коробочку сока и всё такое. Оскар шел рядом, спокойный, расслабленный, по-прежнему абсолютно молчаливый, с мороженым в руке. — И потом — прикинь — я следующие три года притворялся, что манго — мой самый нелюбимый фрукт, просто потому что чувствовал себя слишком уязвимым из-за этой истории со слезами. Ну вот кто так делает? Эмоциональная травма посредством десерта, Оскар. Это был целый путь. Оскар откусил еще кусочек мангового мороженого. Лицо не выражало ровным счетом ничего. Но есть он его не перестал, так что это уже был плюс. Ландо, поймав кураж и войдя в свою стихию, продолжал: — А еще, сразу предупреждаю: если кто спросит, ты всегда любил манго. Это командное правило. Тебе запрещено говорить иначе при Заке. Он очень трепетно относится к фруктовой иерархии. Это целая тема. Брови Оскара слегка поползли вверх. Едва заметная ухмылка дернула уголок рта. — И никто никогда не любит ничего со вкусом банана, — продолжал Ландо, драматично указывая своим рожком, словно скипетром истины. — Кроме психопатов. И, возможно, Макса, но он вообще с Леклером встречается, так что я стараюсь не судить. Он скосил глаза вбок. Оскар, как обычно, ничем себя не выдал. И всё же… Ландо не мог перестать улыбаться. Он не знал, виной ли тому манго, бабочки в животе, тот факт, что его локоть всё еще помнил фантомное прикосновение Оскара, или то, что пальцы Оскара задели его руку, словно судьба перелистнула страницу в книге, — но всё вокруг казалось каким-то электрическим. Каким-то парящим. Каким-то правильным. И Оскар до сих пор не произнес ни единого слова. Ландо был не против. У него хватало слов на двоих. Было 3:10 ночи. В комплексе Макларена царила полная тишина. Коридоры были темными, свет приглушен, словно само здание уже отчаялось дождаться, когда они пойдут спать. Зак прямым текстом велел им — именно велел — спать. И даже не в привычной усталой манере менеджера, а с нахмуренными бровями и всей серьезностью отцовского голоса. Так что, естественно, Ландо и Оскар торчали в комнате симулятора. Гонялись. Даже не тренировали что-то полезное. Просто наматывали круги по какому-то безвестному картодрому в Чехии, который Ландо скачал с мутного форума. Ландо, предсказуемо, начинал скучать. Но не настолько, чтобы пойти спать. Это была проблема, с которой он сталкивался каждую ночь. Он качался взад-вперед. Проверил телефон, затем швырнул его на ковролин. Потянулся за недоеденным батончиком в кармане худи, забыл, что он там лежит, слегка пискнул от неожиданности, но всё равно съел. С агрессивным щелканьем нажал что-то на панели симулятора. А потом оттолкнулся ногами от пола и покатился через полкомнаты, как трагическая балерина на офисном стуле. — Оскааааааар, — протянул он наконец, растягивая имя, как медленное заклинание, словно пытался призвать что-то дикое, древнее и хаотичное. Его голова драматично откинулась на подголовник кресла, пока он с экзистенциальным отчаянием разглядывал потолок. Оскар продолжал ехать. — Хочешь заняться чем-нибудь? — спросил Ландо, уже расплываясь в улыбке. — Ну, типа. Какое-нибудь дело. Клуб, может. Сплочение напарников. Проказы. Погром. Вайбы. И снова ничего. — Мы могли бы ускользнуть незаметно, — продолжал Ландо, его глаза загорелись, практически светясь в полумраке. — Никто бы не узнал. Мы буквально совершеннолетние. Будет весело. Оскар моргнул. Веки двинулись. Но он по-прежнему не проронил ни слова. Ландо покатился обратно через всю комнату, врезавшись в симулятор Оскара с самым писклявым скрипом колес во всей Англии. Он припарковался прямо там, положив подбородок на колени и уставившись снизу вверх своими круглыми нелепыми глазами. А потом он надулся. Полноценно, выпятив нижнюю губу, утрированно, как записной сердцеед. И — поскольку он был безумен — зашевелил бровями, словно пытался соблазнить икеевскую лампу. Оскар наконец скосил на него глаза. Выражение лица оставалось пустым. Никаких эмоций. Покерфейс. Его машина всё так же нарезала круги по трассе, словно это была абсолютно нормальная ночь. А потом он заговорил. — Я не доверяю твоему лицу, — сказал Оскар. Ландо замер. Всё его тело заклинило, как компьютер при синем экране смерти. Его глаза округлились. Челюсть отвисла. Это был его голос. Голос Оскара. Первые слова, которые он вообще когда-либо адресовал Ландо. Две целые недели молчания. Ни единого предложения, ни единого слога не слетело с губ Оскара в сторону Ландо с самой их первой встречи. И теперь — сейчас — он говорит это? Слова. Те самые слова. Те, что были выжжены на бедре Ландо с восемнадцати лет. Те, что преследовали его сквозь годы догадок, надежд и планирования самых диких фраз для знакомства в истории человечества. «Я не доверяю твоему лицу». Ландо заорал. Типа — полноценный, ультразвуковой, похожий на телевизионные помехи визг. Такой звук обычно издает человек, на которого в прямом эфире напал гусь. Он вылетел из своего кресла, словно в него ударила молния. Ноги двигались слишком быстро. Руки хаотично мелькали в воздухе. Носки скользили по полу. Он крутанулся на месте — просто крутанулся, без всякой причины, исключительно от избытка энергии — а затем выбежал из комнаты. Помчался. Ломанулся во весь опор. Тапочки шлепали. Худи подпрыгивало. Волосы бросали вызов гравитации. Он даже больше ничего не сказал. Просто свалил. Исчез в коридоре, как дикий кот, спасающийся от включенного пылесоса. Потому что Оскар только что открыл рот. И слова, которые оттуда вылетели, были именно теми, что вытатуированы на коже Ландо. Что означало… Оскар. Был. Его. РОДСТВЕННОЙ ДУШОЙ. Ландо занесся обратно в комнату симулятора с видом человека, который только что сразился с медведем и победил. Он не просто вошел — он ворвался с силой урагана: носки скользили, он едва не растянулся на полированном полу, худи сползло с одного плеча, а волосы стояли дыбом, будто он только что лизнул розетку. Он замер ровно посреди комнаты, дыша так, словно пробежал десять марафонов подряд, используя чистый экзистенциальный шок в качестве топлива. — Ты, — прохрипел он, драматично тыча пальцем в Оскара, будто опознавал военного преступника. — ТЫ И ЕСТЬ ТАТУИРОВКА НА МОЕМ БЕДРЕ. Оскар, всё еще спокойно сидевший в своем кресле и державшийся за руль, словно тот мог удержать его в реальности, медленно — очень медленно — повернулся к Ландо. — …Прошу прощения? — произнес он с таким видом, будто Ландо только что объявил себя реинкарнацией Юлия Цезаря. Но Ландо уже находился в другом измерении. Весь вибрируя. Наэлектризованный. Он вскинул руки кверху, размахивая ладонями, как две растерянные ветряные турбины. — Это оно, — выдохнул он. — Это та самая фраза. Это те самые слова. И затем, с абсолютным бесстыдством человека, который ни разу в жизни не испытывал чувства неловкости, Ландо задрал свои пижамные шорты. — ПРЯМО ЗДЕСЬ! — завопил он, хлопая ладонью по голой коже левого бедра, как по барабану. — ПРЯМО НА МОЕМ ЛЕВОМ БЕДРЕ. Оскар моргнул. — Курсивом, Оскар, — подчеркнул Ландо с диким блеском в глазах. — КУРСИВОМ. Теперь он кружился в медленном, маниакальном танце, всё еще указывая на место на ноге, пребывая в каком-то ошеломленном экстазе. — Ты сказал это. Ты СКАЗАЛ ЭТО! — выдохнул он, практически готовый расплакаться. — После двух недель радиомолчания — МОЛЧАНИЯ, Оскар — ты выбрал именно этот момент, чтобы произнести эти шесть слов. И они останутся на моей коже навсегда. Оскар снова моргнул. А Ландо просто стоял. Удерживая шорты обеими руками, как гордый творец, открывающий национальный монумент. Всё еще тяжело дыша. Всё еще сияя. Всё еще распутывая клубок мыслей. И Оскар Пиастри, самый хладнокровный демон хаоса во всей Формуле-1, уставился на него с тем самым нечитаемым выражением лица, которое было у него всегда. Ландо было плевать. Вообще плевать. Потому что его родственная душа только что заговорила. И первыми словами его родственной души к нему были, черт возьми, «Я не доверяю твоему лицу». Курсивом. — О боже мой, — ахнул Ландо, драматично схватившись за грудь, словно в него только что попала самая безумная стрела Амура. — Ты моя родственная душа. Ты. Эмоционально зажатый енот, которому я без умолку трепал нервы две недели подряд. Он смотрел на Оскара так, словно видел его впервые в жизни. Словно Оскар вышел из сумрака тайны, сорвал маску злодея из «Скуби-Ду», а под ней обнаружилась моргающая, слегка озадаченная судьба. Оскар медленно откинулся на спинку кресла, будто гравитация внезапно стала для него чем-то глубоко личным. Словно тяжесть рока — и громкость Ландо — физически вдавливали его в сиденье. Его лицо выдало ту самую мину полного безразличия, но в глазах промелькнул огонек: ему явно было то ли забавно, то ли он просто понимал, что наблюдает психическое расстройство в реальном времени. Его голос прозвучал тихо, хрипло и сухо, как пустыня: — Ты и правда выглядишь подозрительно. Ландо согнулся пополам, упершись руками в колени, чтобы перевести дух, и зашелся хриплым смехом, словно из него выбили всю радость — или, наоборот, вбили в него. Непонятно. Он издал звук, похожий на свист умирающего чайника. — Ты абсолютная катастрофа, — взвыл он, округлив глаза, с прической еще более хаотичной, чем обычно, и с носками, сползшими до середины стопы. — О боже мой. Я орал на тебя две недели, а ты просто сидел тут, как криптид со своим секретом! Оскар моргнул. Одним из тех медленных, осознанных морганий, которые создавали ощущение, что он завис. — …Я надеялся, что ты перестанешь говорить, — произнес он. Ландо замер. Уставился на него. А затем расплылся в самой безумной улыбке, которую только видела эта комната симулятора. — Этому не бывать, родственная душа. Ландо Норрис никогда столько не бегал в помещении. Вообще никогда. И тем не менее, вот он — шлепая носками, подпрыгивая кудрями, с сердцем, колотящим по ребрам, как отбойный молоток, готовый вырваться из груди и улететь в космос, — несется по коридору Макларена, словно выиграл в лотерею, нашел Священный Грааль и заодно случайно поджег собственную душу. — У МЕНЯ ЕСТЬ РОДСТВЕННАЯ ДУША! — орал он в пустой коридор, как маленький драматичный гремлин, коим он и являлся. — И ЭТО ТЫЫЫЫ! Вокруг никого не было. Никакой публики. Только бежевые стены, светодиодные лампы и стойкий запах перегретой электроники и ковролина. Имело ли это значение? Абсолютно никакого. Он развернулся на пятках и рванул обратно к симулятору, слегка заносясь на повороте и едва не сбив мусорное ведро, после чего влетел в дверной проем как одержимый. Оскар Пиастри моргнул. Один раз. Медленно. — Чего ты орешь? — пробормотал Оскар хриплым от усталости голосом, плоским, как самый плоский блин в мире. — Три часа ночи. Ландо снова закружился, теперь уже внутри комнаты, раскинув руки, будто собирался исполнить современный концептуальный танец о роке, судьбе и эмоциональном ударе под дых. Носки предали его, протащив на несколько сантиметров по полированному полу. Он изящно восстановил равновесие. А затем совершил выпад. Просто… бросился на кресло Оскара так, словно оно задолжало ему кучу денег. Оскар, к его чести — или, возможно, к его полнейшему истощению — даже не вздрогнул. Никакой реакции. Никакого испуга. Просто… человек, смирившийся с тем, что на него охотится ураган по имени Ландо Норрис на максимальной эмоциональной громкости. Ландо опустился на корточки рядом с ним. Вцепился в подлокотники кресла, как в спасательный круг. И влез лицом прямо в личное пространство Оскара, будто в этой экономике личных границ вообще никогда не существовало. Его кудри торчали во все стороны. Глаза пылали. Щеки горели то ли от кардио, то ли от чистого восторга, вызванного обретением родственной души. Он выглядел безумным. Великолепным. Невменяемым и сияющим. Как рассвет, который случайно заправился Ред Буллом. — Оскар, — сказал Ландо, теперь уже максимально серьезно. Словно собирался выступить на конференции TED. — Оскар, послушай меня. Ты слушаешь? Оскар кивнул. Медленно. Устало. Огромная ошибка. Ландо схватил его за лицо. Просто… обеими руками. Прямо за щеки. Словно Оскар был последней теплой вещью в этом холодном, холодном мире. Оскар замер. Всё его тело напряглось, будто замкнуло проводку. Мозг закричал, душа затихла, и он мгновенно забыл, как дышать. Ладони Ландо были слегка влажными. Хватка — слишком сильной и неровной. Его большие пальцы вжимались в челюсть Оскара, словно пытались оставить там отпечатки. Это не было элегантно. Это не было нежно. Это было так в стиле Ландо. — Оскар, — повторил Ландо, вглядываясь в его глаза, словно пытался просветить его череп насквозь и увидеть хаотичные каракули в его мозгу. — Ты. Моя. Родственная. Душа. Он произнес это как откровение. Как человек, взломавший код вселенной. Как тот, кто только что собрал кубик Рубика с завязанными глазами меньше чем за десять секунд и ждет за это медаль. Оскар издал звук. Шепот. Трещину в плотине. — Я… Неважно. Ландо уже включил режим полноценного урагана. — Ты хоть представляешь, сколько я ЖДАЛ, пока кто-нибудь скажет мне это?! — воскликнул он, и его лицо исказилось от смеси неверия и восторга. — Ты даже не понимаешь, Оскааар. У меня на бедре была эта безумная цитата. На моем собственном бедре, Оскар. Я года три не купался на людях. Что я должен был отвечать, если бы меня спросили? «О, не волнуйтесь, просто жду, пока кто-нибудь скажет, что не доверяет моему лицу, ха-ха, культура родственных душ»? Он тяжело дышал. Вибрировал. Наверное, светился в темноте. А Оскар? Оскар Пиастри — тихий криптид, правящий король лицевой нейтральности, человек, выдавший ровно два слова за четырнадцать дней — давал сбой. В его голове была каша. В сердце — статические помехи. Легкие оказались где-то под метафорическим катком энергии Ландо. Ландо всё еще сжимал его лицо. Всё еще был прямо здесь. Буря в человеческом обличье. И Оскар просто… Сидел. Слишком много чувств. Слишком мало сна. Слишком много Ландо. — Ты сумасшедший, — прошептал он наконец, и его сорванный голос задрожал от неверия. И Ландо — Ландо просиял. Словно это был лучший комплимент, который он когда-либо слышал. — Тебе это нравится, — сказал он тихо и самоуверенно, как секрет. Оскар уставился на него. Потому что, ну. Может, дело было в депривации сна. Может, в Поп-Тартс. Может, в прикосновениях к локтям, манговом мороженом и в том, что Ландо орал две недели подряд, а Оскар ни разу не захотел, чтобы он заткнулся. Но Оскар Пиастри — тихий, загадочный, мягкий в речах феномен — посмотрел Ландо прямо в глаза и произнес, едва превышая шепот: — …Да. Лицо Ландо взорвалось от счастья. ВЗОРВАЛОСЬ. Он издал какой-то нефильтрованный победный визг, а затем бросился вперед, обхватив руками шею Оскара, будто выиграл Чемпионский Титул Судьбы. Словно это были объятия на подиуме, призванные затмить все остальные объятия на подиумах. Оскар издал звук. Возможно, это был писк. Или вздох. Или хрип человека, чье сердце только что сделало сальто и рухнуло на пол. — Теперь ты от меня никуда не денешься, — пробормотал Ландо ему в плечо, запыхавшийся, счастливый и сияющий так, словно внутри него зажглось солнце. — Никогда. Ты попал. Навсегда. Удачи, Оскааар. Оскар закрыл глаза. И улыбнулся прямо в этот хаос. Ландо цеплялся за Оскара, как морской блюдечко за очень эмоционально важную скалу. Он покачивался из стороны в сторону, обхватив руками шею Оскара и положив подбородок ему на плечо, слегка вибрируя, как перевозбужденный померанский шпиц под двойным эспрессо. Такого рода прилипчивость разрешалась только в 3:24 утра, когда законы пространства и времени носили скорее характер дружеской рекомендации, нежели реальной действительности. Он был настолько поглощен этим, настолько глубоко обрел родственную душу, так фундаментально обезумел от радости, что едва осознавал: Оскар под тяжестью его лавины нежности всё еще стоит на ногах и дышит. Пока в его крошечный мозг не стукнула мысль. — Погоди, — сказал Ландо, чей голос прозвучал глухо из-за ткани худи Оскара. — Погоди, погоди, погоди. А какими были мои первые слова к тебе? Оскар вздохнул. Вздох человека, который прекрасно знал, к чему всё идет. Человека, который заглянул прямо в пасть хаоса и знал, что его имя вытатуировано на его бедре. Ландо отстранился, по-прежнему вцепляясь в Оскара, как ребенок в любимую плюшевую игрушку, и захлопал глазами, как сова. — Нет, серьезно. Я забыл. Я всё забываю, Оскар. Я как решето с травмами и вайбами. Я ведь что-то сказал, да? Типа — слова родственной души? Первое, что я тебе выдал? Ты помнишь? Оскар одарил его долгим-долгим взглядом. Тем самым взглядом, который говорил: Да, Ландо, я помню, потому что я был травмирован. Затем, без лишних слов, он сделал шаг назад. Ландо тут же захныкал от потери контакта. Трагедия. Сокрушение души. Оскар потянул за ворот своего худи. Оттянул его ровно настолько, чтобы обнажить слова, выведенные мелкими тонкими буквами прямо под левой ключицей. Ландо подался вперед. Прищурился. Прочитал. И взвыл. — «Ты когда-нибудь пробовал на вкус тормозную жидкость?» — прочитал он вслух, и его голос взлетел на две октавы. — О боже мой. Улыбка расколола всё его лицо. Она стала дикой. Хищной. Ее чистой мощности хватило бы, чтобы запитать целую стартовую решетку. — Это так в моем стиле, — произнес он с гордостью. — Классический я. Первое впечатление? Ужасное. Немедленный хаос? Абсолютно. Должно быть, я полюбил тебя с первого дня, Оскар. Только настоящие родственные души несут такую херню. И затем — без предупреждения — он подался вперед и запечатлел самый мокрый, блин, поцелуй на щеке Оскара. Просто — чмок. Громко. Глупо. Полноценный поцелуй со звуком «мва», прямо как в мультиках. Оскар дернулся. Всё его лицо вспыхнуло красным, будто в него с близкого расстояния прилетел помидор. — Я люблю тебя, — объявил Ландо, и его глаза, круглые и нелепые, были полны звезд. — Я люблю тебя, твое дурацкое лицо, твое дурацкое молчание, твои трагичные глаза и твои синяки под глазами. Ты мой любимый криптид, Ос. Никто другой не позволил бы мне творить столько херни. Оскар пробормотал что-то, смутно похожее на «я тебя тоже», спрятав голос в недрах своего худи и чистейшего стыда. Ландо всё равно услышал. Его улыбка стала еще шире — что было научно невозможно и эмоционально катастрофично. Он снова сгреб Оскара в объятия. На этот раз еще крепче. Словно хотел спрессовать их грудные клетки вместе. Словно собирался сварить их души в одну чистой силой своих костлявых ручонок. — Ты застрял со мной, — яростно прошептал Ландо, и это прозвучало одновременно как обещание, угроза и благословение. — Навсегда. Ты так обречен. А Оскар? Оскар просто позволил себе растаять в этих объятиях. Потому что так оно и было. Он был счастливо, сокрушительно и абсолютно обречен.