Мещанское счастье Артемия Б.

Всё у них с самого начала было не как у людей. Артемий знал, что Даниилу уже порядком надоела эта «степная романтика». Да и в целом захотелось уже чего-то обстоятельного и душевного — разговоров, спокойствия, единения душ, в конце-то концов. Кажется, что и Данковский эту позицию разделял. После всего, через что им коллективно довелось пройти, Артемий выдал сам себе разрешение на то, чтобы забить толстый болт на все россказни и бесценные мнения, кои приходилось выслушивать на пару об их с Данковским союзе. То, что удавалось какое-то время держать в секрете «для маленькой компании», скоро стало секретом полишинеля. Они с Данковским подходили друг другу как две детальки разных механизмов, и наивно было полагать, что процесс притирки пройдёт гладко. Их клинический случай Гриф охарактеризовал фразой меткой фразой про половой орган и обратную резьбу, за что получил от Артемия сочный дружеский чапалах. У Грифа вообще было много достоинств, да вот только в их число не входило чувство такта. Отреагировал он на их с бакалавром связь весьма ожидаемым хохотом. Как пришёл в себя, так принялся тиранить Артемия. — В семейку играетесь со столичным эскулапом, значит. И прищурился как хитрющий драный уличный кот. Артемий спокойно ответил ему: — Не играемся. Я вообще не играюсь, брат. Гриф нагло и широко рассмеялся. Врезать бы ещё раз. — Нет, ну это даже очаровательно. Ты, Данковский, детишки. Картина маслом! Пастораль! Приехал такой расфуфыренный, ты гля! Конфет твоим приёмышам каких-то выпендрёжных больно привёз. — Пастораль — это про другое, — не сдержавшись, пробубнил Артемий, уже собираясь уходить. Гриф махнул ему следом: — Понабрался! Хотелось сказать ещё очень многое, но Бурах стоически затерпел. До определённого момента Артемий не задумывался о них как о семье. Навязывать Данковскому то, что легло на его плечи грузом ответственности, было как минимум некрасиво. Оно само случилось. Сначала сошлись, как это бывает с двумя людьми, брошенными в котёл быстро развивающихся событий, нашли друг друга приятными, и всё заверте… Ну и вот, в общем. Подобие семейного гнезда Артемий свить и не пытался — им бы для начала понять, куда и что, зачем и как. Но Данковский, съездив туда-обратно, вернулся в город с гордым званием академика и твёрдым решением «хотя бы попытаться». Наверное, стоило его этому решению радоваться, но Бурах, уже схоронивший их союз, растерялся. Даниил же привёз с собой не только поводы для возросшего самомнения, но и всевозможные гостинцы на радость детям: манящую коробку печенья «Эйнем» с вкладышами, иллюстрированные альбомы и книги, пластинки для граммофона. Последние произвели особенный фурор. Данковский с каким-то несвойственным ему ангельским терпением разъяснял Мишке, что баловаться с пластинкой не стоит. Показал, как слушать на граммофоне музыку. Под оперу, конечно, танцевать не получалось, но Даниил был слишком воодушевлён идеей культурно обогатить пространство вокруг них, а заунывные романсы Вяльцевой на него наводили чёрную меланхолию. Хоть в чём-то они с Данковским сходились. Артемий подмечал, что Спичка с Мишкой уже привязались к «дядь бакалавру», и это не могло не радовать. Таглур есть таглур. Мишка даже обняла его несколько раз. Артемия не обнимала, а «дядь Даню», видите ли, обняла. Может, правда дело было в тех макаронах, которыми Даниил советовал кормить девочку, объясняя её пристрастие тем, что «особым детям» часто нравится простая еда без странной текстуры. А ещё Артемий впервые увидел её истерику, когда Даниил уезжал в Столицу. Мишка никак не хотела отцепиться от бакалавра, истошно вопя. И, ко всеобщему удивлению, Данковский посмотрел на неё каким-то особым взглядом, нашёл нужные слова, утешил. Вновь тронувшийся состав увёз Даниила Данковского в столицу, к допросам, делам, проблемам. Когда приехал назад — в степи холодно стало. В их краях осень быстро переходила к ранней такой зиме. В своём пальтишке бакалавр мёрз, но терпел. Впрочем, это его качество на многое в жизни распространялось. Он ругался, искал виноватых, но парадоксально терпел. Кажется, нормальные люди называют это любовью, но Артемий не применял к ним двоим мерки обычных людей. Утлая у них была связь ещё. Непрочная линия. Степь стояла молчаливая, деревья поредели, небо белёсым стало. Солнце больше не висело тяжёлой медной монетой, а обернулось светлым ослепительным диском, то и дело прятавшимся за облаками. Данковский не застал самый чудный миг перед тем, как степь перестанет дышать пряным и острым воздухом. Артемий обнял его на станции, ткнулся носом в горячую шею, поймал губами бьющуюся жилу. Скулы ещё не кусал звонкий мороз, но, судя по вздрагивающему в его руках Данковскому, столичные особы переносили степную смену сезонов прескверно. Стоило на него меховую шапку нацепить. С придурью Артемий Данковского встретил, с ней же провожал. С придурью целовал в сомкнутые веки — страстно и горячо. Крепко. — Багажа у меня с собой прилично, предупреждаю, — только деловито сообщил Данковский, — потребуется лакей. Артемий перевёл это как «я тоже скучал». Скучал, точно скучал. На деле всё было сложно. У Данковского позади осталась целая жизнь, целый огромный мир, человечья душа, в которую Артемий Бурах шагнул своим грязным сапогом, по пути свернув что-то как слон в посудной лавке. Разбередив и раздербанив друг другу нервы, они вдруг очень по-простому, очень банально поняли, что испытывают друг к другу взаимную симпатию. Любовь, в общем. Медведь-Бурах обнаружил себя влюбленным в какой-то невыясненный момент этой истории. Впрочем, прилеплять какие-то высокопарные словеса к их с бакалавром связи он до последнего не хотел, но не из-за страха. Он-то ничего не боялся, а вот Данковский… Данковский промаялся, истёк весь душевными чернилами по своему Многограннику, а потом с ним случилась морфийная ломка. Страшное дело. За время пандемии в Городе Артемий увидал смерть во всех её проявлениях, кровавую, гниющую, вздутую, медленную и внезапную, — но эта её разновидность, растянутая, длинная, отбирающая человека у самого себя по кусочкам, оказалась чем-то новым даже для него. Данковский чуть на стенку не лез, метался по постели как зверь, попавший в капкан. Пот, дрожь, которую невозможно было унять ничем, рвотные позывы, сменяющиеся судорожными приступами того, что сам Даниил в редкие минуты прояснения называл «теоретическим бредом»: он бормотал что-то о структуре Многогранника, о трансцендентной архитектуре смерти (что это вообще?), путая латынь с русским, путая прошлое с настоящим, путая Артемия то с Каиным, то ещё с кем-то, чьё имя Бурах разобрать не мог, да и не хотел. Разверзнутый зев плоти вскрытого жертвенного быка смотрел на Артемия бездной. Так Данковский стал частью долгого таглура — некрепкие линии сплелись. Потом Даниил сказал, что «родился во второй раз», но уже не бредил. Он сел в кровати, потребовал хоть какую-то работу. Артемий принёс ему что-то из книг, наполовину заполненный рабочий журнал, лишь бы занять Данковского чем-то. Тот скорбно кряхтел, отпирался от любых нежностей. Жалеть себя запрещал. Не хотел больным казаться. Сидел, хмурился, уткнувшись в книгу, потом отворачивался к окну, долго в него глядел. Артемий всё верил, что оно «как-то само». Да так и случилось. Чемоданов у Данковского с собой было прилично. Артемий грустно подумал, что бакалавр ведь всю свою жизнь в них уместить мог. Если очень постарается. Не разобрав и половины, Данковский заявил, что ему нужно срочно ответить на какое-то письмо, сокрушался очень, что из Горхона отправить его будет сложно и долго, что надо тотчас же лететь назад в Столицу. Порывы невероятной взбудораженности сменялись затяжной апатией, к чему Бурах достаточно быстро привык. — А это ты куда строчишь? — поинтересовался Бурах, заглядывая за плечо Даниилу. Данковский от руки писал по-немецки, таким же ровным и изящным почерком, которым писал по-русски. Тот, не отрываясь от своего занятия, чётко и спокойно ответил: — Пригласили в Германию. В Шарите. Прочитать лекцию о песчанке. Бурах об этой Шарите слышал, но давно и, так скажем, между делом, поэтому перспектива диалога таяла, уступая вероятности очередной драматичной тирады со стороны Даниила. Данковский, конечно, великих талантов человек был. Артемий немецкого не знал, французского тоже, да и латыни хватанул в училище чуток и от Даниила, вот… Это ж он хорошо язык знает, раз письма такие длинные и обстоятельные пишет. — А я уж думал, набор начинающего политэмигранта, — Артемий кивнул на саквояж. Даниил издал короткий смешок, по губам поползла улыбка. Данковский-то может и рассматривал вариант отъезда за границу (к тому располагала складывающаяся обстановка в стране), но потом решил, что там будет совсем ненужным. Артемия вовсе не обижала его участь стать тихой гаванью, ну или прикрытием. Всё-таки его звали близким человеком, и, кажется, любили. — Твой юмор этот, — покачал головой бакалавр. — Он всё-таки есть. У Артемия в груди что-то затеплилось, он заулыбался как дурак. Пригласили, да ещё и в Германию. Может, ещё куда-то позовут? Это же признание, какое-никакое, а Данковский говорит об этом бесцветно, словно весь запал растерял, пока ездил туда и обратно. — Пока что от инквизиции я не бегаю, но знание иностранных языков учёному нужно всегда. Горы вещей выглядели сиротливо даже как-то. Артемию они не нравились, а он будто не нравился им. Он, не поместившийся в жизнь Данковского. Места в Столице ему нет, ну так оного нет и Даниилу, кажется. — У тебя больше чемоданов как будто стало. — Пришлось купить ещё один. Для подарков, — с несвойственной мягкой улыбкой произнёс Даниил. Это было чем-то новеньким. Нет, Бурах не ставил под сомнение то, что Данковский не скупой человек, но факт того, что он расщедрился на очередные гостинцы детям? В этом всём Бурах находил умилительную простоту, нежность, которую Данковский ранее не демонстрировал, а теперь та вылилась на них сладким молоком сама. — Баловать решил? — Это по делу, — Данковский по-учительски поднял указательный палец вверх, — там книги, учебники, хороший иллюстративный материал. Бурах, твои дети даже в школу не ходят, о чём речь? В вашем городе вообще проблемы с начальным образованием. — И ты решил вплотную подойти к исправлению сего недоразумения, ойнон? Даниил задумчиво кивнул. Выглядел он уже не таким возбуждённым, каким приехал, хотя всё ещё то и дело метался из одного угла дома в другой. — Мишка уже реквизировала предыдущую книжку, которую ты подсунул ей. — Таким детям важно найти увлечение по душе. У отца коллекция жучков осталась. Может, ей понравится. Бурах отчего-то сомневался, что Мишка заинтересуется жуками в стекле и банках, но Данковскому в этих делах уже доверял. Данковский, гордо заявлявший, что он никакая не нянька и даже не гувернёр, в какой-то момент свыкся с тем, что детям он очень понравился. Даже начал получать от этого неподдельное удовлетворение, которое испытывает тот тип строгих учителей, что ещё не доходят до ударов по рукам указкой, но вгоняют в благоговейный трепет своих учеников. Спичка, заворожённый кладезем знаний учёного из Столицы, то и дело дёргал Данковского, выпрашивая рассказать что-нибудь «эдакое». Бакалавр, поперву сопротивлявшийся, всё же сдался, и каждое их скромное застолье превращалось в лекцию. Бурах был безмерно благодарен Даниилу за его многословность — иногда от неё была польза. Сам бы он развлекать детей после тяжёлого дня с беготнёй по городу не смог бы. — Так значит, вы теперь с нами будете? — спросил Спичка, пялясь на распивающего кофе бакалавра. — Ну, должен же за вами кто-то присматривать, — кисло отозвался Данковский. И отхлебнул медленно, медитативно, с какой-то хандрой особой на лице. Спичка не угомонился. — А мы что, беспризорники какие? У нас аба есть теперь, — спорил мальчишка. — Вот именно. Его недостаточно, боюсь. С вердиктом бакалавра, опять-таки, Артемий не спорил. Что таить, опыта в родительстве у Бураха было по нулям. Они все свалились ему как снег на голову — и дети, и Данковский, который сам в каком-то смысле порой был подобен ребёнку. Шёл не туда, делал не то, что ему дозволено местными обычаями, капризничал. И считал себя главным во всём и везде. Так они и оказались вчетвером здесь, в старом доме Исидора, который у Артемия никак язык не поворачивался назвать семейным гнездом или, упаси Бодхо, родовым поместьем. Да, дом законсервировался в том дне, когда отца не стало. Превращать жилище отца в музей Артемий решительно не хотел. Всё-таки, надо было навести немного уюта. Взбить ещё разок ковры, может, заменить стулья, на верхнем этаже перестановку сделать. Камнем преткновения стала несчастная кровать. Артемий всё равно планировал поставить новую, но Даниил как-то чересчур упорствовал в своих жалобах на «плохие сны». О близости такими темпами можно было забыть. — Я тут не могу, Тёма. — Почему? Даниил вздохнул раздражённо. По шкале интонаций вздохов Данковского это означало только одно — ничего у них сегодня вечером не получится. Игривый и ласковый настрой, который был у бакалавра с утра, уже трагически был утерян. — Не могу и всё. — Нет, ты объяснись, пожалуйста, — решил на свою голову напирать Артемий, — что тебе тут не так? Только не затевай про ремонт, умоляю… — Ремонт и правда не помешал бы, — потянул задумчиво Даниил, — стены обновить, переставить мебель… — Сам белить и штукатурить будешь? Мебель и так уже тягали. — Артемий. Пока что без фамилии. — Ну так? Не понимаю, ойнон, в чём проблема. Мы здесь уже с тобой и не раз, а ты сейчас отказываешься. Что поменялось-то? И это была чистая правда. Данковский помолчал секунду, а потом сел на кровати, и, многозначительно посмотрев куда-то в пустоту, драматично произнёс: — Мне здесь твой отец снится. Бурах приподнялся на локте. — Отец? Да ты ж его не видел никогда! — возмутился он. Данковский повернул к нему голову, поглядел насмешливо. — Ага. Вы не похожи совсем, кстати. — Неправда это. — Правда. Ну и вот, — Данковский снова вздохнул, — он мне снится здесь. С очень осуждающим взглядом, Артемий. Осуждающий взгляд у Исидора Бураха и правда иногда был. Когда Артемий по склону скатился и ободрал локти и колени, когда заигрывался слишком, вот тогда Исидор его бранил, но никогда не колотил. Только за уши мог потаскать, да и то не как-то больно. — И поэтому ты не хочешь тут ночевать? — Выбора у нас не так уж и много. — Если точно, то его и нет, Даня. — В Омут снова?.. — предложил Данковский. — Нет, — отрезал Бурах. — Снять квартирку у кого-нибудь, кокетливо хихикая и делая вид, что никто ни о чём не догадается? — Да не юноши уже вроде, чтоб хихикать и жаться по углам. И всё из-за того, что тебе стыдно перед моим отцом? — Не смотри на меня так. Я от себя тоже не ожидал. — Ты же всё рационализируешь. — То, что сны являются порождением мыслей человека, вовсе не означает, что я не обращаю на них внимание. И уж прости, но надо тебе попросить твоего батюшку не являться ко мне во снах. Стало и смешно, и грустно одновременно. Артемию отец не снился с тех пор, как песчанку докончили. Вроде и хорошо, что не тревожит его сна, меньше мучиться долгом, взваленным на плечи. — Я бы к нему обратился, может. — Полагаю, наш союз он бы не одобрил. В этом наши отцы наверняка схожи. Даниил о своей семье рассказывал мало и неохотно. Артемий узнал только, что отец у Данковского военный старой выправки, а мать умерла много лет назад, и, судя по всему, расстройство Даниила было наследством аккурат от почившей матушки. Бурах привык к тому, что Данковский сам решал, когда начинать разговор о личном и когда его заканчивать. — Уклад же одобрил. — Или смирился, — сухо ответил Даниил, переворачиваясь на другой бок. Артемий не знал, что ответить. Слова вязли на языке. — Другой кровати всё ещё нет. Данковский выразительно на него посмотрел. Глаза в полутьме, разбавленной оранжевым пятном от лампы, показались на миг совсем чёрными. — Хотел бы я сказать, что с милым рай и в шалаше… — Думаю, в юрте ты и подавно бы и не уснул, хөөрхэн. Представлять Данковского, ночующего в юрте, Артемию было весело. — В Шэхен я в ближайшее время ни ногой, Артемий. — И не надо, — просто согласился Бурах, — просто сделаем перестановку, на свой вкус поменяем что-то. На твой вкус. Стоило Артемию вернуться в отчий дом уже с осознанной целью там жить, так он сразу заметил, насколько там много сохранилось старых вещей. Данковский ругался, ворчал, сетовал на антисанитарию. Бурах и представить не мог, что самое худшее их ждёт впереди. Как-то жили с отцом вдвоём здесь многие годы, он и не обращал внимания на то, красиво ли дома, уютно ли. Данковский вот обращал. Нос воротил даже, принюхивался всё, примерялся, предметы туда-сюда переставлял. — Тут везде надо бы основательно прибраться. У тебя комната наверху запертая стоит. Там что-то важное? — Хм, — Артемий пораскинул мозгами, — там вещи отцовские лежат. Складируются, вернее. Он отпер дверь, прошёл в комнату. Данковский помялся рядышком, брезгуя заходить первым. Комната, очевидно, приобрела роль небольшого склада старых вещей ещё в тот момент, когда Артемий отправился на учёбу. Бакалавр едва ли не матом ругался на летящую пыль и клубы грязи. Нет, до откровенной брани Данковский ещё не скатывался, но было очень интересно послушать, насколько обширен его арсенал. — Это кошмар, Артемий, — возмущался он, — ты сюда детей своих поселить собрался? У тебя тут микрофлора неизвестного генезиса поселилась! Артемий не сразу понял, с чего ему смешнее. Дети-то такими темпами общими станут. На отца-одиночку он не подписывался. — Как ты мог понять, в этом городе многие дома требуют переделки. — Этот особенно яростно того требует, ведь в нём я собрался жить. Ко всему прочему, он ужасно мрачный, давящий. Разделавшись с многочисленной армией коробок, Артемий принялся за шкафчики. Медицинские заметки и учебные пособия Исидор хранил бережно, к тому же приучал и сына. К одежде и личным вещам относился к сугубо практической педантичностью любого оперирующего человека. Врач не мог позволить себе антисанитарию и отсутствие соблюдения базовой гигиены. — Если освободить помещение, то неплохая комната выйдет для Спички. Ты же не собираешься мальчика селить в Берлоге на постоянной основе? — Конечно же нет. Думалось, это ты будешь противиться. — Уже ничему не противлюсь, Бурах. — Вот как? И в какой момент ты растерял строптивость? Бледное лицо Данковского стало разнеженным, хитрым, как у кота, наевшегося сметаны. Он флиртовал. Эту игру Артемий уже успел разгадать, но отвечать на неё давалось пока что с переменным успехом. Не был Артемий Бурах героем-любовником, так ведь и Данковскому не то в нём нравилось. — Я ужасно кроткий человек… — Да, твоя величайшая добродетель наравне со скромностью. Они отвернулись в разные стороны друг от дружки. Артемий шарился по коробкам, Данковский же больше ходил из стороны в сторону, отлынивая. Старики становятся сентиментальными в одиночестве. Артемий не хотел задумываться над тем, что его отъезд мог усиливать это чувство в отце. А теперь, стоя в этой старой комнатке, служившей кладбищем воспоминаний, Бурах бороться с навязчивыми уколами совести не мог. Дом нужно было оживлять, вдыхать в него новые смыслы. Будут ещё светлые дни, будут разговоры, смех. Ворчание Данковского, в конце концов, он выслушивать тоже не против. — Отец запрещал мне сюда залезать. Даниил коснулся старого комода рядом с сервантом. — Сюда? Ну так посмотри, что там такое. Не могу поверить, что до сих пор ты не проверил, а вдруг там что-то важное хранится. Даниил был прав. Стоило разобраться с прошлым раз и навсегда, даже если это прошлое могло оказаться грудой исписанных тетрадей, устаревших заметок, изношенной одежды. Он подошёл к широкому комоду с ящиками, взялся за округлую ручку. Артемий потянул ящик на себя — тот не был никак зафиксирован. Внутри, обернутое в мягкую бумагу, лежало что-то, что он не должен был трогать. Он застыл на несколько секунд, осматривая содержимое, а потом потянул так же медленно ящик сверху — там его тоже ожидали плотные свёртки. Артемий медленно, словно страшась, что наткнётся на что-то ужасное, развернул бумагу. Он достал тонкий альбом, оказавшийся на поверку просто тетрадью, в которой хранились фотокарточки. Неприятный холодок пробежался по его коже мурашками. Но только на мгновение. Артемий раскрыл альбом, вытащил неплотную стопочку снимков. С тонких и блеклых изображений на него глядело давно зарытое в бездну прошлое. Исидор показывал ему фото матери, конечно, но то было давно. — Вы похожи, — прокомментировал тихо Данковский. Что-то народилось и тут же исчезло между ними. Невысказанное, но понятное обоим. Данковский помялся рядом. Такие разговоры начинать всегда трудно. Ведь в действительности, не было сейчас в этом необходимости. — Быть может, — севшим голосом отозвался Бурах на автомате, бережно складывая фото обратно в том же самом порядке. Он раскрыл другой куль — в нём блеклым подмигиванием блеснули старые украшения. Он никогда не подумал бы, что мать пыталась следовать традициям Уклада. Никогда с отцом они не обсуждали этих тем. Помимо монист, обнаружились расписанные узорами тарелки, праздничная утварь. — Это что-то обрядовое? — Это мамино приданое. И свадебные украшения. Ясно теперь, чего отец прятал. — Примета какая-то, суеверия? — додумал за него Данковский. Артемий погладил гладкую алую ленту — то ли пояс, то ли часть украшений на головном уборе. Он чувствовал, как откуда-то из глубины, сотканное из волокон этой вещи, поднимается что-то давно похороненное, почти забытое, но узнаваемое, как узнаётся во сне голос, которого не слышал годами. Всё равно теперь уже. Было — да прошло. Унесло водой… Отец не рассказывал о том, кем была его мать. Не хотел. Считал неважным, так думал Артемий. Ему ясно представилось, как отец украдкой достаёт этот слепок их прошлого, которое ушло навсегда. В комнате пахло сухой бумагой, залежавшейся тканью и чем-то ещё — тем ни с чем не сравнимым затхлым запахом старых вещей, в котором смешивается пыль десятилетий и едва уловимый, уже таящий след человека, когда-то этими вещами пользовавшегося. Артемий вдруг подумал, что отец, наверное, приходил сюда, тайком, по вечерам, когда думал, что сын крепко уже спит, открывал этот комод, разворачивал те же свёртки, смотрел на те же фотокарточки. Хранил не потому, что не мог выбросить, а потому, что выбросить значило бы согласиться с неумолимым ходом времени. Этой женщины больше нет по-настоящему, не в памяти, не в вещах, нигде. Он воображал себе отца, этого стареющего человека, одинокого, тоскующего по нему, уехавшему на учёбу, и было пусто и гадко. Артемий сдавал экзамены в училище, слушал почтенных профессоров, практиковался, а отец был тут один. И умер один. — Пожалуй, не буду пока это трогать. Вероятно, стоял на месте он достаточно, чтобы Данковский потерял терпение. — С тобой всё в порядке? — Знаешь, отец никогда не давал мне повода думать, что это я виноват в том, что она умерла. Из-за меня ведь. А потом я вырос, да и вот думал… в столице же от этого не умирают почти уже, так? Его мать умерла в родах. Брат — от брюшного тифа. Всё это было неправильным. Вот отчего отец желал, чтобы Артемий выучился у других людей. Их взгляды встретились. Данковский долго выдерживал контакт, а потом покачал головой медленно из стороны в сторону, заломил пальцы, ответил: — Умирают, Артемий, да ещё как. Артемий вздохнул, долго и горько. Воздуха вдруг стало мало. Невероятно тяжёлым показался весь окружающий мир, но только на мгновение. По счастью, Бурах обладал полезнейшим навыком не уходить в себя слишком надолго. Данковский подошёл к покрытому слоем пыли зеркалу. Протёр выданной Артемием тряпкой. — Морщин у меня прибавилось, — внезапно произнёс он, — ну надо же, только вгляделся. Он смотрел на этого человека и видел только красоту. Видел умные тёмные глаза, на свету становящиеся то янтарными, то какими-то лиловыми… скулы, поджатые губы, густые брови, которые Даниил так очаровательно хмурил. Артемий рассматривал Данковского и не находил ничего некрасивого в его облике. Никакой дисгармонии и уродства. И уж тем более не было на этом лице следов старения. Ну, не тех, что на простецкий взгляд Бураха знаменовали перемену возрастов. Артемий прислонился к стене, засмотрелся. Как не засмотреться? Может, так всегда, когда влюбляешься сильно, но Бурах о любви ни с кем особо не трещал. Ну вот Стах же Лару тоже любит, Артемий верит, что по-настоящему. У него тоже вот так? Или иначе? Под любовным стеклом всё другое, яркое. Подмечаешь детали. Длинные чёрные ресницы, блестящие хитрые глаза, то, как Данковский тонкими пальцами держит сигарету. По-другому держит. Особенно. Глупое и мальчишеское это всё было. — Ты шутишь?.. у тебя нет морщин. Ну может есть что-то, но так это у всех. Отец говорил, у моей мамы были морщинки от улыбки, а ведь она была молодой, когда… Данковский глянул на него и Артемий замер. Бакалавр судорожно вздохнул. Артемий шагнул к нему навстречу. Данковский смотрел на него. Бурах снова всмотрелся в его лицо. Он не смеялся над ним, не потешался над этим стереотипно дамским занятием искать у себя недостатки во внешности. — Я не вижу ничего, о чем ты говоришь, — честно сказал он, все выискивая эти неумолимые признаки старения, о которых сокрушался Даниил, — вижу… самого красивого мужчину в мире. Это была такая банальная фраза, но Артемию она показалась самой честной сейчас. Лицо Данковского вытянулось, он поднял брови. Казалось, он сейчас рассмеётся, нет, его даже хохот сотрясёт. Смешно ведь. Но вместо этого Данковский мотнул головой куда-то вниз, сложил руки, сказал: — Вот это да, Артемий Исидорович, не ожидал от вас комплиментов. Бурах фыркнул. — Не язвил бы хоть сейчас, а… И так тошно, думалось ему. — Полагаю, тебя изначально было бесполезно спрашивать о том, хочешь ли ты умереть молодым и великим или старым… но тоже великим. Давай не будем сегодня об этом? Сегодня у нас торжество жизни. Но Данковский, уже погрузившись в свою излюбленную тему, помрачнел, покачал головой. — Чем хороша старость? Люди теряют разум. Смерть когда угодно — это не романтично. Знаешь, чем пугает старость сильнее всего? Физическим уродством и потерей чистоты и пластичности разума. Остаться жить в теле с потерянным рассудком это хуже, чем умереть. Послушай, я вот уже стареть начинаю, отчётливо вижу это. Кожа с возрастом теряет тургор, обвисает. Избежать этих разговоров с Данковским нереально. Артемий отругал себя за то, что ненароком разворошил пчелиное гнездо. Он-то свою боль привык убаюкивать быстро, зарывать, а у Данковского она какой-то иной была. Необузданной. Он же не из чистого гуманизма «Танатику» свою создал, да и не только из желания совершить научный прорыв. Боль эта хранилась глубоко-глубоко, а вот вышибать ногой дверь в прошлое Данковского Артемий не хотел. Даниил сам потихоньку приоткрывал свои личные тайны, решал, на какое расстояние впускать. — Значит, ты выбираешь смерть в молодости? Лицо Даниила вдруг ожесточилось, оледенело вмиг. Глаза страшно почернели, как две точки-пуговицы у тряпичной куклы. Он вцепился взглядом в Артемия и выпалил: — Никакую не выбираю, Бурах. Я убить смерть хочу, а не в подачки играться с ней. Но если уж выбирать, то надо юным и на баррикадах. По иронии судьбы, уже не успеваю. — Мой отец бы поспорил с тобой, думаю… он ведь так ни с кем и не сошелся. Никогда не говорил мне, что скучает по матери, он вообще был немногословен на эту тему, у нас не принято… Артемий втянул воздух тяжело, покосился на Данковского. Непереносимая, удушливая тяжесть собралась в груди. Подобное чувство накатывало там, на кладбище, когда на тело отца смотрел — какое-то маленькое и жалкое, скрюченное. — Смерть в молодости, Даниил, ничем не лучше. Во многом даже хуже. Как оборванная на середине песня. Нет в этом романтики. Есть только тишина. Даниил застыл подобно статуе. С минуту он хмурился, глаза его повлажнели (или это только казалось Бураху?), он отчаянно кусал губы. Бледные пальцы, сухие и обожжённые, оказались в плотном нервном замке. Артемий понял, что таких разговоров у них больше не будет. — И всё-таки, — продолжил Данковский, разрывая молчание, — я за капитальный ремонт. — Будь по-твоему, — тихо согласился Артемий, осматривая комнату лениво. Данковский, словно не зная, куда деть себя после случившегося диалога, подошёл ближе, будто бы хотел дотронуться, сделать что-то, контакт наладить, да передумал. Снова отворачивался, глаза прятал. — Да тебе вообще, Бурах, надо почаще слушаться меня. Думать — не твоя сильная сторона. — Спорить не буду. — Но, знаешь ли, я полностью с тобой согласен по части того, что с этим пристанищем придётся смириться. Ведь я вернулся из Столицы с абсолютно пустой головой, ты понимаешь, Бурах? Никаких планов, никаких идей. Я как старуха у разбитого корыта. Самое странное то, что мне это даже понравилось. Начну всё заново — здесь. — И что твои коллеги? — Что мои коллеги? — Данковский вытянул руку, — приедут сюда. Если их тяга к радикальным переменам будет такой же, как у их шефа. Но я ведь их не абы где нашёл. Артемий ещё не имел чести познакомиться с коллегами Даниила лично, но по рассказам впечатление какое-никакое сложилось. Святые же люди, столько времени провели с Данковским… Он кривовато улыбнулся. Тепло как-то стало на сердце. — Верю, верю. — Артемий, — голос Данковского сник, в нём более не осталось надменных или смешливых ноток, — я не умею говорить о таких вещах. Не умею так, как «принято у людей». — Я этого от тебя и не жду, ойнон. — Не перебивай, — зашептал нервно Данковский, — скажу прямо, что мне не нравится этот дом. Мне и город этот не понравился сначала. Но… — Но что? — Дай мысль докончить! Я… я останусь тут. На какое-то время. Может, даже на год, если он у нас будет. Перевезу сюда исследования. Надеюсь, откроем тут нормальную больницу. — В этот раз не в театре. — Мне хватило господ театралов на всю оставшуюся жизнь. — Значит, придётся тебе смириться с тем, что спать ты будешь на той кровати. Пока не купим новую. Менее… скрипучую. Даниил хихикнул сипло. — С Омутом в сравнение не пойдёт. Хотя выспаться мне там никогда не удавалось. У него особая аура, что ли. — Ты всё равно полночи ворочаешься или читаешь, — не удержался Бурах. — Мне казалось, ты спишь так, что артиллерия не разбудит, — фыркнул Даниил. — Ошибаешься, ойнон, твоё вошканье я всегда чувствую. Данковский насупился. — Послушай, хватит уже этого. Дело сделано, всё сказано, — Артемий хотел начать примирительно, но вышло как всегда, что хорошо считывалось по лицу Данковского, — не надо пытаться бороться со мной. Нам трудно будет, би хара, но так… Данковский вскинулся в ответ. — Только не поминай вашу мать Бодхо, молю. Не для того я всё побросал, вернувшись к тебе, как влюблённая институтка из бульварного романа, дабы выслушивать рацеи о ваших воззрениях в тысячный раз. — Я тебя учить и не собираюсь, Даниил. Я, скажем так, человек реалистичный. Данковский картинно вздохнул. — О, это видно, Бурах, видно… — Договорю с твоего позволения, — Артемий кашлянул в кулак, — я к тебе и так, и эдак. Мне же жаль, что так случилось у тебя в Столице. Ты мог остаться и там, раз уж с тебя обвинения сняли. Но ты не захотел. Я это ценю. Для меня всё, что с нами происходит — мунхэ. Вечность. Данковский ожидаемо скривился. Артемий уже за секунду до того, как бакалавр откроет рот, научился предугадывать, какую язвительность тот выдаст на его фразу. Ну и расшифровывать их и не обижаться он научился. — Говорить тебе о вечной любви я в ответ не стану. — И не прошу. Данковский провёл рукой по лбу, взъерошил волосы, чего никогда не делал, обыкновенно заботясь о сохранности опрятного внешнего вида. Рассмеялся. С кроватью повоевали ещё немного. Артемий перестелил её бельём, которое привёз из Столицы бакалавр, и она даже посимпатичнее стала, поуютнее. Хотя, признаться честно, Артемий полагал, что уют создавало наличие Даниила под боком. Кряхтящего и читающего допоздна, ведь Бурах отрубался быстро. Так и сейчас. Данковский поворочался ещё чуток, а после вдруг проговорил: — Слушай, я подумал. Что, если дадим дому название? Положим, Чешуя. — Чешуя? Что за злая ирония в тебе проснулась? — Нет, я не про то милое прозвище, которым окрестил меня ваш народ. Змея всё-таки символ медицины, а ещё бессмертия. Она ведь обновляется, сбрасывая чешую… — Стержень, Вербы, Сгусток и Чешуя? Как-то выбивается. — Предложи получше, — забавно зевая, ответил Данковский, ткнувшись ему в тёплую грудь, — я ещё вот спросить хотел… — Завтра, Даниил. Завтра. — Завтра. Помолчали, поворочались. Артемий лежал в тишине, разгоняя мысли. Их было много, все относились к области наивных и приятных мечтаний. Он не удержался, решил высказать одну из них Данковскому, чувствуя, что тот, несмотря на сомкнутые веки, не спит ещё. — Может… веранду пристроим? Летом славно будет. — Чаи гонять? — с непониманием спросил Даниил. — Угу… — Не узнаю тебя даже, — Данковский прилип к его телу удобнее, устроил руку на его талии. — А вот так, поменялся я. Даниил прогудел ему что-то сонно в плечо. Артемий представил, как это будет очаровательно. Отцовская обитель давно нуждалась в некоем возрождении. Может, им удастся обжить этот дом по-настоящему. Летом, когда в степь придёт особенно сильная жара, Данковский будет отдыхать в тени, дремать в кресле в обнимку со своим Мечниковым или какой-то другой книгой. Тишина будет стоять благостная, тягучая, по-летнему вязкая. Работать им не захочется. А по вечерам, свежим и тёплым, Артемий будет ласкать его до потери пульса, путаясь в белых хрустящих простынях. Хорошая будет жизнь. — Мещанство какое, Артемий, — будто услышав его мысли, сказал Данковский. — Странно слышать возмущение от человека весьма благородного происхождения. — Именно, благородного, — ворчал Даниил, — а ты предлагаешь… ладно, согласен на веранду. Артемий Бурах свято верил в то, что они как-то перемаются. Славная пойдёт жизнь… Больницу построят, Данковский перевезёт сюда свои исследования. Спичку выучат. И никакой больше клювастой. Поделом ей. А на отцовской кровати Даниил всё-таки смог нормально уснуть. Уж очень его убаюкали фантазии о веранде и травяных чаях. Закончилась одна история — начнётся другая. Уже засыпая и слушая мерное сопение бакалавра, Артемий видел за закрытыми веками бесконечную летнюю степь, ночное тёмное небо. Дом их видел, а за ним — баюкавший звёзды полумесяц, подобный одному бычьему рогу.