Голос твоей души

Густой хвойный лес надёжно прятал поселение оборотней от чужих глаз. Здесь, вдали от человеческих поселений, стая жила по своим законам. Природа щедро одаряла их силой, здоровьем и долгими годами жизни, но даже в этом благословенном краю рождались те, чья судьба с самого первого вздоха шла наперекосяк. Ким Тэхён родился в разгар золотой осени. Когда Ким Сокджин — статный, гордый омега, впервые прижал к груди своего первенца, он задохнулся от восхищения. Малыш был невероятно красив: прекрасные черты лица, мягкие золотистые кудри и огромные, глубокие глаза, в которых, казалось, отражалась вся нежность этого мира. Но тишина, окружавшая младенца, пугала. Тэхён не закричал ни при рождении, ни днями позже. Он лишь тихонько кряхтел и широко открывал рот, но из его горла не доносилось ни единого звука. Диагноз знахаря прозвучал как приговор: немой. Для стаи оборотней, где голос и рык были основой общения, это стало настоящим клеймом. Трагедия не приходит одна. Тяжёлые, изнурительные роды подорвали здоровье Сокджина — знахарь прямо сказал, что больше детей у него никогда не будет. Узнав об этом, а также о немоте наследника, отец не выдержал позора и давления стаи. Он просто собрал вещи и навсегда покинул поселение, оставив Сокджина один на один с его разбитым сердцем и «дефектным» ребёнком.

***

Годы шли, и обида внутри Сокджина разрасталась, как ядовитый плющ. Он безумно любил сына, но каждый раз, глядя на Тэхёна, видел крушение всех своих надежд, своё одиночество и предательство мужа. Эта невыплаканная боль превратилась в суровую, удушающую строгость. В их доме редко звучал ласковый тон. Сокджин требовал от Тэхёна идеального порядка, безупречного послушания и усердия. Если Тэхён ронял чашку, Сокджин не кричал, но его взгляд, полный холодного разочарования, ранил больнее любых слов: «Ты даже этого сделать нормально не можешь». Если Тэхён пытался знаками показать, что ему больно или грустно, Джин лишь резко отворачивался, бросая: «Хватит кривляться. Иди займись делом». Сокджин часто срывался. Не физически, ведь оборотни редко поднимали руку на омег, но его словесные упрёки и тяжёлые вздохи давили на маленького Тэхёна огромным грузом. Омега рос с чётким осознанием: я — обуза, я — причина несчастья моего папы. Деревенские омеги не раз пытались образумить Сокджина. Качали головами, шепчась у колодца: — Джин-а, нельзя же так с мальчиком. Он ведь не виноват, что луна лишила его голоса. Посмотри, какой он ладный, какой чуткий... Не губи дитя своей злостью. Но Сокджин лишь выше задирал подбородок и проходил мимо, закрывая сердце на замок. Сверстники Тэхёна тоже не принимали. Дети оборотней — шумные, немного дикие, постоянно рычащие и кусающие друг друга в шутливых потасовках, просто не знали, что делать с тихим мальчиком. Тэхён не мог вскрикнуть от радости, когда они играли в догонялки, не мог зарычать, защищая свою территорию. Каждый раз, когда Тэхён робко подходил к играющей детворе, протягивая им сплетённый из одуванчиков венок, вожак их маленькой стайки обычно толкал его в грудь: — Уходи, молчун! Ты странный! И Тэхён уходил. Он наловчился тихо, почти невесомо ступать по лесной траве, уходя подальше от деревни, туда, где никто не судил его за отсутствие голоса, а ветер ласково перебирал его мягкие волосы, словно утешая. Он рос в абсолютной, звенящей тишине, бережно храня внутри себя целый океан нежности, любви и невысказанных чувств, которые пока некому было отдать.

***

Когда Тэхёну исполнилось пять лет, нагрянула новая беда, которая окончательно растоптала остатки надежды в сердце Сокджина. В этом возрасте дети впервые показывают своего зверя — их тела начинают зудеть, кости сладко ноют, и в один из дней малыши с восторженным писком перекидываются в пушистых, неуклюжих волчат. Но Тэхён не обернулся. Ни в пять, ни месяцами позже. В его жилах текла кровь оборотня, но волчья ипостась внутри него спала или и вовсе была мертва. В стае такие случаи были редким, постыдным исключением. Таких детей считали бракованными, «прокажёнными». Обычно они, повзрослев, сами уходили из поселения, не выдерживая косых взглядов и презрения, ведь оборотень без волка — это просто калека, ничто. Когда Сокджин окончательно осознал, что его сын никогда не встанет на четыре лапы, в нём что-то сломалось. Искреннее, жалостливое сочувствие соседей жгло хуже раскалённого железа. Вернувшись домой, ослеплённый горем и яростью, Сокджин вылил на пятилетнего ребёнка всю свою накопившуюся годами желчь. — За что мне это?! — кричал он, тяжело дыша и глядя на сжавшегося в угол Тэхёна. — Мало того, что ты немой, так ты ещё и пустой! В тебе нет волка! Ты позор для меня, позор для всей нашей крови! Из-за тебя от меня ушёл мой альфа, из-за тебя надо мной все смеются! Зачем я вообще произвёл тебя на свет?! Маленький Тэхён не понимал значения многих слов. Он не знал, почему так важно быть волком, ведь он просто хотел быть рядом с папой. Но он прекрасно понимал чужую боль. Малыш горько, беззвучно плакал, кусая кулачки, чтобы не издавать этих странных, хриплых звуков, которые так раздражали папу. В его детском сердечке укоренилась страшная мысль: «Это я виноват. Я плохой. Я довёл папу». Унизив сына, Сокджин, словно в безумии, выбежал из дома. Ноги сами понесли его прочь от деревни, вглубь леса, туда, где за густыми зарослями скрывался крутой, острый обрыв. Внизу шумела горная река, разбиваясь о валуны. Сокджин встал на самый край, глядя в бездну. Ему казалось, что его жизнь кончена, что смерть — единственный выход из этого бесконечного позора и одиночества. Он уже занёс ногу над пустотой, как вдруг сзади раздался сухой, глуховатый стук клюки. — Прыгай, — раздался спокойный, хриплый голос. Сокджин вздрогнул и обернулся. Позади него стоял дряблый старик в разорванном плаще, омега нахмурился, кажется, он никогда не видел его ранее. — Прыгай, Сокджин, — повторил старик, опираясь на палку. — Раз уж ты оказался таким дураком, прыгай. Луна одарила тебя прекрасным, здоровым омегой. Мальчик ходит, у него светлая голова. Он с малых лет, как хвостик, ходит за тобой, перенимает твоё мастерство, учится врачеванию. Ты ведь сам лекарь, Джин! Ты можешь научить его всему. Чтобы собирать травы, варить целебные мази и спасать жизни, голос не нужен. Волчья шкура тоже не нужна. Главное — иметь доброе сердце, а у Тэхёна оно золотое. Старик сделал шаг вперёд, и его взгляд стал суровым: — Но ты бросаешь его на произвол судьбы. Отец его предал, а теперь и ты, родной папа, уходишь, оставляя его одного. Ты не ухаживаешь за ним, ты не даришь ему тепла. В чём виноват этот ребёнок? В том, что родился? Он живой, Сокджин! Он тянется к тебе, он бегает за тобой, спотыкаясь, заглядывает в глаза и просто хочет, чтобы его обняли! А ты? Ты жалеешь только себя. Ты — эгоист. То, что ты делаешь — против законов природы. Ребёнок должен быть любим родителями. Раз ты не можешь быть ему достойным отцом, прыгай. Ты не достоин называться ему папой. Слова старика ударили Сокджина сильнее, чем порыв ледяного ветра. Одинокая слеза покатилась по его щеке, а в голове, как в калейдоскопе, начали вспыхивать воспоминания, которые он раньше упорно игнорировал. ...Вот крошечный Тэхён, путаясь в собственных ножках, несёт ему сорванный подорожник, заметив, что папа порезал палец. ...Вот мальчик часами сидит рядом у ступки, усердно перетирая сухие коренья своими маленькими, испачканными в соке пальчиками, стараясь точь-в-точь повторить движения Сокджина. ...Вот Тэхён робко протягивает ручки, умоляя об объятиях после тяжёлого дня, но натыкается на холодную спину пабы. «Что же я наделал?..» — пронеслось в сознании омеги. Осознание собственной жестокости обожгло изнутри. Он ведь действительно топил собственную обиду на мужа в невинном ребёнке, который любил его вопреки всему. — Тэхён... — прошептал Сокджин, отступая от обрыва. Ужас сковал его сердце. Оставив старика позади, Сокджин сломя голову бросился обратно в деревню. Он бежал так быстро, как только мог, сбивая дыхание и моля Луну лишь об одном — чтобы с его мальчиком всё было хорошо. Ворвавшись в дом, Сокджин закричал: — Тэхён! Тэхёни, малыш, я дома! Но в ответ ему была лишь глухая, зловещая тишина. В комнате было прибрано, на столе стояла аккуратно вымытая Тэхёном кружка, но самого мальчика нигде не было. Охваченный паникой, Сокджин выбежал на улицу. Он подбегал к омегам и альфам, хватая их за рукава, его голос дрожал и срывался на всхлипы: — Вы не видели Тэхёна?! Пожалуйста, скажите, что видели моего сына! Где он?! Но оборотни лишь растерянно качали головами. Тэхён всегда был тихим, невзрачным, словно тень. На него редко обращали внимание, и никто не заметил, как маленький, обиженный и напуганный омежка, тихо закрыл за собой дверь и ушёл из дома, растворившись в бескрайнем и опасном лесу.

***

Маленькие ножки в кровь стирались о жёсткую сухую траву и колючие ветки, но Тэхён бежал, не разбирая дороги. В его маленькой голове гудел страшный крик папы: «Зачем я вообще произвёл тебя на свет?!». Горькие, крупные слёзы застилали глаза, превращая вековой лес в сплошное зелёно-коричневое пятно. Малыш был напуган, сердце колотилось в самой глотке, но он упорно бежал вперёд, надеясь скрыться от этого жестокого мира. Земля внезапно ушла из-под ног. Тэхён даже не успел испугаться, как с глухим стуком повалился на дно глубокой, тёмной ямы. Это была старая, заброшенная ловушка для крупных лесных зверей, присыпанная сверху сухими листьями и ветками. От удара в правое колено выстрелила резкая, обжигающая боль. Тэхён сжался в комочек на грязной земле, баюкая ушибленную ножку. Он плакал навзрыд, до судорог в крошечном теле, но из его горла вырывались лишь тихие, беззвучные, рваные всхлипы. В этой глубокой яме, в абсолютном одиночестве, пятилетний омега чувствовал себя самым несчастным существом на свете. Вдруг над краем ловушки зашуршала трава. Солнечный свет ненадолго перекрыла чья-то тень. — Эй! Ты в порядке? Что ты там делаешь? — раздался звонкий, взволнованный детский голос. Тэхён испуганно вскинул голову и широко раскрыл заплаканные глаза. На краю ямы, заглядывая внутрь, на корточках сидел мальчик — чуть старше его самого, с крупными, как у оленёнка, круглыми глазами и взъерошенными тёмными волосами. Тэхён, ведомый глухим детским инстинктом самосохранения, робко протянул к нему тонкие ручки, умоляя о помощи. Мальчик наверху присмотрелся, и его глаза округлились ещё сильнее: — Тэхён! Это же ты! Тэхён сразу узнал его. Это был Чон Чонгук — сын самого вожака стаи. Сильный, смелый альфа, которого в поселении уважали и немного побаивались все дети. — Не бойся, Тэхёни! — Чонгук решительно поднялся на ноги. — Сейчас я что-нибудь придумаю и вытащу тебя! Альфа действовал быстро. Оглядевшись, он нашёл длинную, толстую и крепкую сухую ветку, которую ветер отломил от старого дуба. Пыхтя от усердия и задействовав всю свою силу, Чонгук подтащил её к ловушке и аккуратно опустил один конец в яму. — Хватайся крепче руками и цепляйся ногами, я буду тянуть! — скомандовал маленький альфа. Тэхён, превозмогая боль в колене, крепко обхватил пальчиками шероховатую кору. Чонгук, упершись ногами в землю, с тихим рычанием потянул ветку на себя. Его детские мускулы напряглись, и сантиметр за сантиметром он вытащил лёгкого, хрупкого омегу на поверхность. Оказавшись на траве, Тэхён снова расплакался, прижимая ладошку к разбитой ноге. Чонгук тут же опустился рядом на колени, его лицо выражало искреннюю заботу и волнение. — Что ж ты так... Что случилось? — Чонгук аккуратно коснулся его плеча. — Тебя выгнали? Тебя наругали? Где-то болит? Тэхён, шмыгая носом, часто-часто закивал и указал пальчиком на своё опухшее, испачканное в земле колено. — Ничего, это пройдёт, всё будет хорошо, — мягко сказал Чонгук. Он осторожно, почти невесомо погладил Тэхёна повыше ушиба, делясь своим теплом, а затем протянул ладошку и вытер дорожки слёз с чужих круглых щёк. — Я сейчас отведу тебя домой, и твой папа тебе поможет. Он же у тебя лекарь, самый лучший в стае. Только не плачь, пожалуйста. Тэхён замер, во все глаза глядя на своего спасителя. Чонгук тоже смотрел на него открыто, тепло и как-то завораживающе. В этот самый миг, среди глухого леса, между двумя маленькими оборотнями проскочила невидимая, тонкая, но невероятно прочная искра. Их внутренние сущности словно коснулись друг друга, зародив ту самую связь, которую взрослые называют истинностью. Тэхён почувствовал, как страх уходит, уступая место удивительному покою. На его личике впервые за день появилась робкая, нежная улыбка. Чонгук, залюбовавшись, улыбнулся ему в ответ широко и открыто, обнажив кроличьи зубки. — Давай, залезай, — Чонгук повернулся к нему спиной и чуть присел. Тэхён послушно обвил руками шею альфы, и Чонгук легко подсадил его, забирая себе на спину. Своей драгоценной ношей он уверенно зашагал в сторону поселения. Они уже подходили к окраине деревни, когда лесную тишину разорвал полный отчаяния, сорванный крик: — Тэхён! Тэхёни-и-и! Тэхён на спине Чонгука резко заёрзал. Он начал активно хлопать альфу по плечу, беззвучно открывая рот и всем телом подаваясь вперёд, словно крича: «Папа! Папа меня ищет! Я здесь!». — Да, я слышу его! Я сейчас его позову! — отозвался Чонгук. Альфа набрал в лёгкие побольше воздуха и звонко, на весь лес крикнул: — Дядя Сокджин! Мы здесь! Тэхён со мной! Услышав голос сына вожака, Сокджин буквально вылетел из-за густых кустов. Лицо старшего омеги было бледным, глаза покраснели от слёз. Увидев Тэхёна на спине Чонгука, он в мгновение ока подлетел к детям и упал перед ними на колени, забирая сына в свои дрожащие объятия. — Тэхён! Боже мой, Тэхёни... Что с тобой произошло? Что случилось?! — Сокджин судорожно ощупывал ладошками лицо и плечи мальчика, а затем испуганно взглянул на маленького альфу: — Чонгук, что произошло? — Он упал в старую ловушку для зверей, дядя Сокджин. И сильно поранил ножку, ходить не мог, — честно рассказал Чонгук, бережно передавая омежку на руки отцу. Сокджин крепко, до хруста прижал сына к своей груди. Его плечи сотрясались от рыданий. Он целовал Тэхёна в макушку, в лоб, в солёные щёчки, шепча, как безумный: — Прости меня... Господи, Тэхёни, прости меня, дурака... Прости своего глупого папу! Я так испугался, что потерял тебя... Прости меня, малыш... Тэхён, удивлённый такой лаской, тоже заплакал. Он крепко обнял папу за шею своими маленькими ручками и часто закивал, показывая, что совсем не держит обиды. Вечером в их маленьком домике было непривычно тепло и уютно. Сокджин бережно омыл рану на колене сына, обработал её целебным отваром и аккуратно нанёс прохладную мазь. Тэхён лежал на своей мягкой постели, укутанный в тёплое одеяло, и заворожённо наблюдал за папой. Сокджин присел на край кровати, взял маленькую ладошку сына в свои руки и посмотрел на него с нежностью и раскаянием. — Тэхёни... — тихо начал он, и его голос дрогнул. — С сегодняшнего дня всё будет по-другому. Я совершил ужасную ошибку, я был слеп. Ты — мой любимый, мой самый дорогой сын. Я прошу у тебя прощения за всё то зло, что я тебе говорил и как к тебе относился. Всё изменится, обещаю. Ты ведь... ты ведь хочешь научиться всему, что умею я? Хочешь учиться врачеванию, быть лекарем, как папа? Тэхён, услышав эти слова, которые так долго ждал, засиял от счастья и активно закивал головой. — Я научу тебя всему, что знаю сам, — улыбнулся Сокджин сквозь подступившие слёзы. — Каждой травке, каждой мази. Прости, что не мог быть тебе хорошим папой. Но я буду очень, очень стараться. Они снова обнялись, и в этот вечер из их дома навсегда ушла холодная, гнетущая тишина обид, уступив место тишине понимания и любви. Приятным бонусом к новой жизни для Тэхёна стало то, что Чонгук теперь часто заглядывал к ним в гости. Маленький альфа приносил Тэхёну красивые лесные ягоды, необычные камушки или просто заходил позвать погулять. Они действительно подружились. Однако со временем, по мере того как они росли, их тесное общение немного сошло на нет. Детям в стае всё же было трудно адаптироваться к тому, что Тэхён не мог разговаривать, а сам Тэхён стал много времени проводить дома, уткнувшись в лечебные книги. Но Чонгук никогда о нём не забывал. Как сын вожака, он пользовался непререкаемым авторитетом, и если кто-то из деревенских мальчишек пытался подразнить тихого омегу, Чонгук тут же вырастал перед ними, грозно рыча: — А ну пошли прочь! Забудете дорогу к его дому, ясно?! Если кто-то ещё хоть раз косо посмотрит на Тэхёна — будет иметь дело со мной! И дети слушались будущего вожака, обходя Тэхёна стороной. Тэхён полностью ушёл в учёбу. Под чутким руководством папы он проявил невероятный талант. Поскольку он не тратил время на пустую болтовню и шумные игры, его концентрация была поразительной. Сокджин научил его читать и писать, и Тэхён общался с папой с помощью небольших дощечек и уголька, а также развил понятный язык жестов и мимики, который в целом был понятен. Уже к восьми годам этот маленький, невероятно красивый омега творил настоящие чудеса. Его тонкие, чуткие пальчики безошибочно определяли самые редкие лечебные травы на ощупь.

***

Прошли года. Время — лучший лекарь, и для маленькой семьи Ким оно обернулось настоящим благословением. Сокджин и Тэхён жили в согласии, радости и мире. Между папой и сыном установилась такая прочная, тонкая ментальная связь, что Джину больше не нужны были слова: он понимал Тэхёна по малейшему движению бровей, по мимолётному жесту, по одному лишь тёплому, глубокому взгляду. Сокджин каждый день благодарил Луну за то, что старик тогда остановил его у обрыва. Тэхён рос ласковым, чутким и невероятно трудолюбивым. Теперь Тэхёну исполнилось восемнадцать лет. Он превратился в потрясающе красивого омегу: изящный, с тонкими запястьями, медовым оттенком кожи и длинными ресницами, прикрывающими омуты выразительных глаз. Но вся эта редкая, завораживающая красота словно пряталась в его тишине. Тэхён оставался неприметным, одевался в простые свободные одежды и старался лишний раз не привлекать к себе внимания. Тэхёна обожали: он безвозмездно помогал немощным старикам, нянчился с заболевшими малышами, готовил сложнейшие настойки. Стая искренне уважала юного лекаря, хотя, конечно, находились и те, кто завидовал его таланту и чистой душе, шепчась за спиной. Несмотря на внешнее спокойствие и улыбку, внутри Тэхёна порой бушевала буря. В глубине души его горько угнетало и злило то, что он лишён простых радостей оборотня. Он безумно хотел разговаривать, смеяться вслух и, самое главное, обращаться в волка — чувствовать ветер, бегущий по шерсти, и свободу дикого бега. Но его волк спал, а горло хранило молчание. В такие минуты отчаяния Сокджин всегда крепко обнимал сына и нежно шептал: — Ты мой самый лучший, Тэхёни. Я люблю тебя любым, слышишь? Ты идеален такой, какой ты есть. Тэхён помнил детские обиды, но зла на папу не держал. Он вырос и понял, как тяжело тогда было Джину, оставленному всеми, поэтому просто вычеркнул то время из памяти, даря папе только любовь. К слову, их бывший глава семьи — отец Тэхёна, который когда-то трусливо сбежал, недавно погиб на охоте, задранный зверями. Тэхён видел его несколько раз в поселении до этого, но альфа так ни разу и не взглянул на «дефектного» сына, не проявив ни капли раскаяния или любви. Тэхён принял это смиренно: у него был папа, и этого было достаточно. Мечты Тэхёна о шумных компаниях, весёлых прогулках под луной и, тем более, о счастливом браке рассыпались, как сухая листва. Ну кто захочет женится на немом омеге, который к тому же не может обратится? С ним ведь так сложно, его никто не поймёт. Единственным человеком, помимо папы, с которым Тэхён поддерживал хоть какую-то связь, был Мин Юнги. Юнги был старшим омегой стаи, но с очень сильным, независимым характером. Он отвечал за заготовку продуктов в поселении: принимал у охотников добычу, разделывал мясо, следил за амбарами, а также частенько приносил лекарям редкие травы из дальних лесных вылазок. Юнги был резковат на язык, но имел доброе сердце. Тэхён общался с ним с помощью небольшого пергамента и уголька, быстро набрасывая свои мысли. В один из дней, когда Юнги принёс свежий корень горного имбиря, он внимательно посмотрел, как Тэхён аккуратно раскладывает травы, и негромко сказал: — Тэхён-а, ты действительно очень добрый и милый. Любому альфе повезло бы иметь такого омегу, если бы они разули свои тупые глаза. Тэхён тут же густо покраснел, смущённо опуская взгляд и пряча улыбку. Ему были приятны слова Юнги, но он лишь грустно вздохнул, понимая, что это просто утешение. И всё же... было кое-что, что заставляло сердце Тэхёна биться в бешеном ритме. Чон Чонгук. Маленький мальчик, который когда-то вытащил его из ямы, вырос в невероятного, могучего и красивого альфу. Чонгук уже перенимал дела у отца, его тело налилось силой, а тяжёлый запах будоражил всех омег в округе. Тэхён частенько ловил себя на том, что засматривался на Чонгука, когда тот проходил мимо их дома после тренировок или охоты — статный, уверенный, с искрой в глазах. Самое удивительное было в том, что Чонгук всегда отвечал ему взаимностью. Стоило Тэхёну робко взглянуть на него из окна или из-за кустов, как Чонгук тут же оборачивался, словно чувствовал чужой взгляд кожей. Он подолгу, пристально смотрел на Тэхёна, в его тёмных глазах вспыхивало какое-то странное, глубокое пламя. Но Чонгук никогда не подходил. Они не разговаривали с самого детства. Тэхён даже представить себе не мог, как бы они общались. Чонгук — будущий вожак стаи, первый, а он — немой омега. Это было невозможно. Тэхён лишь запрещал себе надеяться, прячась в своей тишине, не зная, что Чонгук внутри уже давно сходил со ума по нему.

***

Летний день выдался на редкость прохладным, а к вечеру из леса пришла беда. Охота на крупного медведя оказалась тяжелее, чем предполагалось. Оборотни победили, но цена была высока. Двери лекарского дома с грохотом распахнулись. Внутрь тяжело дыша вошли несколько альф, неся на руках раненых. Среди пострадавших был и Чонгук. Несмотря на мощную регенерацию, которую даровала ему волчья кровь, раны на его груди и плече были глубокими — медвежьи когти прошлись почти до кости, и кровь никак не хотела останавливаться. — Дядя Сокджин, Тэхён, нужна срочно ваша помощь! — крикнул один из охотников. В доме тут же закипела работа. Раненых было много, поэтому Сокджин, бросив быстрый взгляд на сына, без колебаний разделил обязанности. Тэхён уже давно умел зашивать порезы, промывать раны и готовить кровоостанавливающие припарки. Джин был уверен в нём на все сто процентов. — Тэхён-а, займись Чонгуком, — скомандовал папа, уводя старших альф в глубь комнаты, где требовалось более кропотливое вмешательство. Тэхён кивнул. Сердце испуганно ёкнуло, но он быстро взял себя в руки. Он подошёл к стулу, на котором сидел Чонгук. Тот тяжело дышал, его крепкий торс был испачкан в земле и крови. Тэхён аккуратно опустился рядом на колени, смочил чистую ткань в тёплом отваре ромашки и коры дуба и принялся бережно промывать глубокие порезы. Пока нежные, прохладные пальцы омеги касались его горячей кожи, Чонгук, не отрываясь, смотрел на Тэхёна. Его тёмные глаза блестели от лихорадки, но взгляд был осознанным и невыносимо пристальным. Тэхён украдкой тоже поглядывал на альфу через пушистые ресницы, чувствуя, как щёки начинает опалять румянец. — Как у тебя дела, Тэхён? — негромко, чуть хрипло спросил Чонгук, нарушая тишину. — Ты помнишь меня? Мы с тобой когда-то в детстве дружили. Я Чонгук. Тэхён на секунду замер с иглой и шёлковой нитью в руках, а затем тихонько прыснул в кулак и кивнул. «Вот странный, — пронеслось в его голове, — я же не умалишённый, чтобы забыть того, кто спас мне жизнь и моего первого и единственного друга». Тэхён едва заметно усмехнулся собственной мысли, и Чонгук, заметив эту живую эмоцию, мягко улыбнулся в ответ. — Ты очень хорошо справляешься, — тихо продолжил альфа, шикнув, когда игла коснулась кожи, но тут же расслабился. — У тебя точно всё нормально? Никто тебя в деревне не донимает? Тэхён снова уверенно кивнул, показывая, что всё в полном порядке. — Я наслышан о твоих подвигах, — Чонгук не сводил с него глаз, заворожённый тем, как ловко и аккуратно омега накладывает швы. — Ты очень быстро научился лечить раны. Настоящий профессионал уже, можно сказать. Прямо как дядя Джин. Тэхён расцвёл от этой похвалы. Он тепло улыбнулся и благодарно склонил голову. Закончив со швами, он потянулся за чистыми бинтами. Тэхён завязал узел, а затем мягко коснулся здорового плеча Чонгука и выразительно посмотрел ему в глаза, а потом указал пальчиком на самого альфу. Он отчаянно пытался спросить: «А как твои дела? Как ты себя чувствуешь?». Чонгук на мгновение нахмурился, не понимая этого жеста. Он перевёл взгляд с руки Тэхёна на его лицо: — Что? Улыбка Тэхёна тут же увяла. В груди привычно защемило от горького осознания — его не понимают. Он погрустнел, опустил глаза и разочарованно покачал головой, мол, ничего, забудь. Но Чонгук не хотел сдаваться. Он внимательно всмотрелся в поникшие плечи омеги и вдруг догадался: — А... Ты хотел спросить, как я? Тэхён вскинул голову и радостно, часто-часто закивал, а его лицо снова озарилось счастливой улыбкой. — У меня всё хорошо, — Чонгук довольно улыбнулся, радуясь, что смог разгадать язык своего лекаря. — Отец сейчас постепенно передаёт мне все дела стаи. Ну, конечно, до его старости и смерти ещё очень далеко, так что я ему просто помогаю, учусь. Недавно вот были с визитом в соседней стае, за горами. У них там очень красиво, леса другие, огромные озёра... М-м, кстати, а почему ты с нами не поехал? Тебя не было на общем сборе. Тэхён лишь грустно поджал губы и покачал головой. Сокджин, который в этот момент как раз завязывал повязку другому оборотню неподалёку, услышал этот вопрос и вздохнул: — А Тэхён сам не захотел, Чонгук. Я ему тоже говорил: «Пошли, мир посмотришь», но он решил остаться дома. — Очень жаль, — искренне расстроился Чонгук, глядя на притихшего омегу. — Я бы очень хотел, чтобы ты тоже съездил когда-нибудь с нами. Ты ведь хочешь? Тэхён неопределённо пожал плечами, уходя от прямого ответа. Конечно, он хотел! Он безумно мечтал увидеть, что находится за пределами их леса, мечтал посмотреть на эти огромные озёра. Но как бы это выглядело? Все оборотни преодолевают такие расстояния в волчьем обличье — быстро, легко, на четырёх лапах. А он не обращается. Кто бы пошёл с ним пешком, отвлекаясь от стаи, кроме его папы? А идти пешком через горы — это невероятно долго и тяжело. Тэхён не хотел быть для кого-то обузой. Сокджин прекрасно знал эти мысли сына — Тэхён не раз писал ему об этом на пергаменте. Старший омега подошёл к их кушетке, скрестил руки на груди и мягко, но прямо сказал: — Чонгук, он ведь не обращается. Как он пойдёт с вами? Стая уйдёт вперёд, а он просто не соизмерит силы. Чонгук удивлённо приподнял брови, переводя взгляд с Сокджина на Тэхёна, который в этот момент виновато опустил голову. — Ну и что? — горячо и уверенно ответил Чонгук, подавшись вперёд. — Ничего страшного, если не обращается. Я бы мог повезти его на себе! Ты не волнуйся, Тэхён, я сильный. И волк у меня тоже сильный, я самый сильный в нашей стае, знаешь? Мне не составит труда нести тебя на спине хоть до самых дальних гор. Сокджин медленно приподнял одну бровь, смерив молодого альфу долгим, проницательным взглядом. На его губах появилась едва заметная, хитрая усмешка. Обычно альфы говорят с такой показной гордостью и так отчаянно хвастаются своей силой только в одном случае — когда до безумия пытаются произвести впечатление на омегу, который им сильно нравится.

***

Тэхён лежал в своей постели, укрывшись одеялом до самого подбородка, и неотрывно смотрел на танцующие по потолку тени от свечи. Сна не было ни в одном глазу. Сердце всё ещё сладко трепетало, а перед глазами стояло лицо Чонгука — его горящий взгляд, уверенная улыбка и эти невероятные слова: «Я бы мог повезти его на себе». Тэхён тихонько вздохнул, переворачиваясь на бок и прижимая к груди подушку. Память, словно пробудившаяся от долгого сна, утянула его далеко в прошлое, в то короткое время их детской дружбы, которое ушло так же быстро, как летний рассвет. Он до мельчайших подробностей вспомнил один солнечный день. Они сидели на опушке леса, объедаясь спелой, сладкой земляникой, и испачканный соком шестилетний Чонгук вдруг гордо выпрямился, заглядывая Тэхёну в глаза: — Тэхён-а, а хочешь, я покажу тебе, как я умею превращаться в волка? Отец научил меня на прошлой неделе! Маленький Тэхён тогда закивал так часто, что едва не свалился в траву. Конечно, он хотел! В его груди тогда ещё теплилась робкая надежда, что и он когда-нибудь сможет так же. Чонгук зажмурился, смешно надул щёки, и через мгновение на месте мальчика оказался упитанный, ушастый и маленький тёмный волчонок. Тэхён тогда беззвучно ахнул от восторга. Он обожал возиться с маленьким Чонгуком в этом обличии: они катались по мягкому мху, волчонок шутливо хватал Тэхёна зубами за пальцы, заглядывал в лицо и утыкался мокрым носом в чужую шею, усыпляя все страхи омежки. Вспоминал Тэхён и то, как Чонгук за руку приводил его к себе домой. Родители Чонгука — вожак Чон Сухо и его мудрый, статный супруг Чон Инхо, никогда не смотрели на немого мальчика с презрением. Напротив, они окутывали Тэхёна такой мягкой родительской любовью, какой ему так не хватало в те годы. Папа Чонгука часто гладил его по голове, угощал вкусными пирогами и ласково говорил: — Какой же ты молодец, Тэхёни, что учишься врачеванию. Ты у нас будешь самым лучшим, самым чутким лекарем в стае. Твои ручки принесут много добра. От этих воспоминаний на душе становилось тепло, но следом приходила лёгкая грусть. Тэхён помнил, как эти встречи становились всё реже, а потом и вовсе сошли на нет. Омега никогда не винил Чонгука. Он понимал: Чонгук был будущим вожаком, ему нужно было бегать со сверстниками, учиться охоте, рычать и доказывать свою силу. А Тэхён... Тэхён часами сидел дома. Сокджин тогда строго повторял: «Тэхён-а, тебе нужно учиться. Очень много учения, учения и ещё раз учения. Это твоё будущее». Так их дорожки и разошлись. Они выросли. Чонгук превратился в недосягаемого, сильного Альфу, а Тэхён остался в своей тихой гавани. Иногда, сталкиваясь на узких тропинках деревни, Чонгук замедлял шаг и негромко бросал: «Привет, Тэхён». Тэхён в ответ лишь кротко кивал, опуская глаза, и они расходились, унося каждый свою тайну. И всё же связь с семьёй вожака не оборвалась совсем. Родители Чонгука до сих пор частенько заглядывали к ним с Джином, то приносили гостинцы, то просто заботливо справлялись о здоровье Тэхёна. Тэхён никогда не забывал, как впервые решился "поговорить" с ними. Он тогда дрожащими пальцами вывел на листе аккуратные строчки, отвечая на их вопросы. Родители Чонгука были в таком искреннем восторге! Они радовались, как дети, оттого что наконец-то могут «услышать» мысли Тэхёна, узнать, какой он внутри. А внутри он был прекрасен, они и без слов видели его безграничную доброту, чистоту и мягкий нрав. Тэхён улыбнулся в темноту, пряча лицо в подушку. Он был по-своему счастлив. Счастлив, что научился писать, что может хоть так открывать свои истинные чувства тем, кто ему дорог. Но сегодняшние слова Чонгука... слова о том, что он готов нести его, на своей волчьей спине через любые горы, растревожили в душе Тэхёна что-то такое, чему он сам ещё боялся дать имя.