Элириа Вейл!Ториан. Последняя слеза.

Бабушка садилась в кресло только после заката, когда в доме гасили лампы и оставался только огонь в камине. Она подзывала Лирию к себе, усаживала на колени и начинала говорить тихо, почти напевая, будто слова сами ложились на ритм дождя за окном. – Слушай, внученька - говорила она, поглаживая девочку по волосам – я расскажу тебе о мире, в котором мы живём. Только не перебивай. Лирия замирала, она любила эти вечера, потому что бабушка никогда не врала, даже когда рассказывала сказки. – Когда-то, очень давно, не было ни неба, ни земли, ни деревьев, ни домов - начинала бабушка, и голос её становился глубже, будто она сама становилась частью той древней истории, была только тьма, и в этой тьме жила Пряха. Лирия нахмурилась. – Пряха? – Верно, дитя. Её никто не создавал, она просто была, вечно одинокая и скучавшая, и однажды она начала плести. Сначала одну нить, потом вторую, сотни, тысячи, миллионы, она сплела из них всё, что ты видишь: леса, горы, звёзды, людей, каждую жизнь, каждое дыхание, каждую слезу. И назвала это «Великим Сплетением». Лирия смотрела на огонь и представляла, как тонкие серебряные нити выходят из ниоткуда и обвивают мир. – А где она теперь? - шепотом спрашивала она. Бабушка улыбалась, но качала головой. – Никто не знает. Говорят, она устала и уснула где-то в самом центре Сплетения, другие говорят, что она растворилась в своих нитях, и теперь каждая из них - это она. Но есть и те, кто шепчет, что она ушла, потому что увидела - её творение обернулось катастрофой. – Что значит «обернулось катастрофой»? – То, что нити начали рваться сами по себе, от времени, от ветра, от злости, реальность начала расползаться, как старая ткань. Появились дыры, в них заглядывала пустота, и если их не зашивать, мир мог исчезнуть, поэтому Пряха, уходя, оставила после себя тех, кто видит нити, их называют арканистами. – Пряха их создала? – Нет - бабушка покачала головой – они родились сами. Просто в некоторых людях проснулась её искра, они могли видеть то, что другие не замечали, могли чинить то, что порвалось, иногда просто пальцами, иногда ценой собственной жизни. Лирия представляла, как человек стоит на краю пропасти и держит небо на нитках, как паутину. Ей было страшно и одновременно радостно, что такие люди есть. – Но не все арканисты были добрыми - продолжала бабушка, и голос её стал тише – некоторые пытались плести сами, создавать новые миры, рвать чужие нити, чтобы поставить свои. Тогда другие арканисты собрались и создали Орден, чтобы следить за теми, кто видит нити, и наказывать тех, кто рвёт их без нужды. – Как смотрители за порядком? - спросила Лирия. Бабушка усмехнулась, но глаза её остались серьёзными. – Вроде того. Только у них есть правила, а у Ордена только страх. Она помолчала, глядя в огонь, и Лирия чувствовала, как тишина становится тягучей, как смола, потом бабушка заговорила снова, медленно, и каждое слово падало в комнату, как камень в воду. – А потом появились Хранители. Говорят, они пришли из самой первой трещины, которую никто не смог закрыть, другие говорят, что их создал Орден, чтобы справиться с теми, кто слишком силён. Но правда в том, девочка, что никто не знает, откуда они взялись, они просто есть, семь сущностей, без лиц, без голосов, без имён. Лирия поёжилась и прижалась к бабушке ближе. – Они злые? Бабушка не ответила сразу, она гладила внучку по голове. – Я не знаю, злые ли они - сказала она наконец – я знаю только то, что они не любят, когда люди берут нити в свои руки, а хотят, чтобы все боялись, чтобы не задавали вопросов, чтобы не пытались плести сами, но если кто-то всё-таки пробует... они стирают его, вместе с его домом, его семьёй, миром. Она замолчала, пламя камина плясало в её глазах, и Лирия впервые увидела в них не тепло, а что-то другое. Будто бабушка что-то вспоминала. – Однажды - сказала бабушка очень тихо, почти шёпотом – когда я была такая же, как ты, в нашем городе жил арканист, его звали Элдрик. Он был старым, добрым, всегда улыбался детям и чинил трещины на рынке, когда те появлялись. Никто его не боялся, все любили. Она перевела дыхание. – А потом он нашёл способ плести новые нити, не чинить старые, а создавать свои, ог показал это Ордену, думал, что его похвалят. А на следующий день его дом был пуст, ни его, ни жены, ни дочери, только пепел и запах, которого я не могу забыть до сих пор, запах сожжённой реальности. Лирия сжала край бабушкиной юбки и молчала. Она знала, что бабушка не врёт, и никогда не врала. – Поэтому, милая - бабушка погладила её по щеке – ты смотри на мир, но не слишком пристально. Не ищи нити, если не видишь, и если вдруг, я говорю «вдруг», ты родишь когда-нибудь ребёнка, который увидит их с пелёнок, не пугайся, но и не показывай его Хранителям. Спрячь, увези на край мира, в город, где нити почти не дрожат, где они спят. – Куда? - шепотом спрашивала Лирия. Бабушка смотрела в окно, где за тёмными стёклами начинался Шепчущий лес, и улыбалась той улыбкой, в которой была вековая печаль. – Туда, где дома пахнут хлебом и мёдом, где дождь идёт три недели подряд, а люди не поднимают глаз к небу. Где можно забыть, что мир - это просто нитка, которую можно порвать, я слышала о нём от одного странника, он сказал, что это место называется Сильверкриб, что там даже Хранители не смотрят, потому что там ничего нет. Она замолкала, Лирия знала - это конец сказки. И только спустя годы, когда она сама стояла на пороге дома в Сильверкрибе с дочерью на руках, Лирия поняла, бабушка не рассказывала сказку.