Диковинка востока

      Под потолком клубился дым от папирос, дорогих сигар и кальянов. Бусы-занавески дребезжали, цеплялись за накрахмаленные манжеты рубашек и сюртуки. Звенели бокалы красного вина, разлитого из самых лучших бочек, высушенных жаром испанских летних ночей. От каждого глотка этого изысканного напитка язык щипал терпкий вкус винограда, и лёгкий привкус морского бриза оседал на корешке, перенося к скалистой косе морского побережья, неподалёку от которого раскинулась плантация.       Оркестр тянул ненавязчивый вальс. Благородные леди, прячущие лица за шёлковыми масками, кружились в непринуждённом танце с богатыми господами, то и дело бросая им многозначительные взгляды и приспуская перчатки ниже, чем того требовал этикет. За столом собрались банкиры, аристократы, чиновники и иные одарённые властью люди. Они галдели и стучал кулаками, отчего тончайший фарфор и хрусталь подпрыгивали, а огоньки на подсвечниках опасно дрожали. Они говорили про политику, про очередные законы, принятые Короной, про цены на недвижимость, про то, как Империя поработила Восток. Они говорили, как нежны и писклявы китайские женщины, как правильно курить опиум и как душно летом в Бирме.       Сан, устало раскачивая бокал вина, подпирал кулаком щёку. Золото фамильного перстня давно не холодило кожу, а, казалось, уже перегрелось от общего балагана, устроенного на этом собрании напыщенным малолетним выскочкой, прожигающим деньги своего многоуважаемого семейства. Чхве Сан не был снобом и ханжой, но уже много лет наблюдал, как почётная ложа лондонской аристократии превращалась из оной в бордель и кабак, а это не могло не угнетать его. Не могло угнетать как минимум потому, что его предки сыграли важную роль в формировании этого сборища.       Впрочем, вино ему тоже не нравилось, а беседы — тем более. Новоиспеченный граф, продавший Сану партию марокканского табака, уверял, что на этом собрании будет аукцион, достойный его внимания. В мозгу зарождался червь сомнения и навязчивая мысль, что мелкому трепачу, говорящему, что ни попадя, стоило бы преподать урок.       Вскоре вальс сменился нежным пением арфы, на которой играла тонкая, как тростинка, девушка с соболиными бровями и цветом кожи, похожим на мягкую карамель. На сцену, скрытую полукругом балкона, удерживаемого обнаженными кариатидами, вынесли аукционную трибуну и бархатное кресло. Сан, отставив бокал, сцепил пальцы в замок и задумчиво оценил обстановку, пока ему на ухо пьяный аристократишка-археолог вещал о монгольских гробницах и девах невиданной красоты, бродящих посреди пустынь. Всё это Сан уже слышал сотни раз.       Он приходил на аукционы за настоящими диковинками. Его поместье полнилось артефактами забытых цивилизаций, книгами и драгоценностями, что принадлежали канувшим в небытие правителям государств, названия которых едва ли можно было перевести на современный язык. Он окружил себя древностями и изысками, которые не мог позволить себе даже национальный музей. Ведь только это откликалось в его душе и только это приносило чувство трепетной радости. Обладать чем-то, что недоступно остальным — таков был путь графа Чхве, живущего свой одинокий век в фамильном поместье. Королева была к нему благосклонна, а передавшийся по наследству бизнес семьи ещё не скоро собирался утратить лидирующие позиции. Они владели несколькими золотыми шахтами в Новом Свете, алмазной жилой в Африке и издавна получали процент от торговли с Азией. В сущности, жизнь молодого графа была обеспечена до самой смерти и ему не приходилось знать тяжёлой работы.       Обладая всем, что только можно было захотеть, Сану быстро наскучили праздность и вседозволенность. Он искал интерес и смысл. Его душа, будучи романтичной, но чахнущей от пошлости современности, требовала чего-то настоящего. Он уже плавал в Китай, ступал на землю Индии и видел плодородные берега Нила, но ничего из этого не заставило его извечную скуку отступить.       Тогда он начал собирать диковинки со всего света. И это возымело успех, пусть и кратковременный, но всё-таки Сану хватало, чтобы не чахнуть от скуки как прежде.       Когда пузатый ведущий вышел на сцену и покрутил в пухлых пальцах молоток, Сан уже изрядно устал от болтовни археолога и вежливо попросил его закрыть рот. К сожалению, пьяная голова была слишком дурна, чтобы внемлить просьбе, поэтому он, икая и перескакивая со слов на звуки, пытался рассказать Сану о мумификации.       Девушка, играющая на арфе, приподняла шёлковый подол и продемонстрировала загорелую лодыжку, обвитую золотыми цепочками ножных браслетов. Это, по правде говоря, привлекло столько же внимания, сколько и первый лот.       Какая-то безделица — не то из горного хрусталя, не то из хорошего стекла. Сан был достаточно сообразителен, чтобы учуять в этом хорошую подделку, а не подлинник времён Египетского царства. Эта штука быстро ушла какому-то чиновнику, готовому заплатить за неё пару тысяч фунтов только затем, чтобы она пылилась на комоде в его спальне.       Следом была шкатулка, потом проржавевший меч, после — инкрустированные алмазами головы диких зверей. Сан, хмурясь с каждым лотом уже был готов уйти, когда пузатый аукционист объявил последний лот.       — А сейчас вашему вниманию то, что досталось нам огромным трудом, — заговорщицки начал он, шевеля густыми усишками. — Право слово, господа, истинная диковинка!       Сана пробрал холодок. Азарт на секунду овладел им и вынудил остаться на месте.       В бархатное кресло усадили юношу. Ассистент привёл его за руку и заботливо подбил подушку. Чёрная шёлковая лента скрывала глаза, а невесомая вуаль — лицо. Нежные складки виссона собирались у рук, на груди и бёдрах, очерчивая стройную фигуру. Редкие участки кожи, не скрытые тончайшей царской тканью, были цвета жженой карамели. Копна чёрных волос обрамляла молодое лицо. Даже не видя его черт и глаз, Сан мог сделать вывод, что юноша перед ними был невиданной красоты.       — Одного взгляда в его глаза достаточно, чтобы потерять собственную волю, — понизив голос, сказал ведущий. Зал отреагировал скептически. — Его привезли сюда из далёких пустынных земель, где пески поют песни и солнце жжёт тех, кто не уважает местные порядки.       Конечно, все потребовали доказательств. Они ведь были людьми образованными и не верящими в такой трёп. На сцену выбежал молодой баронет, один из друзей заносчивого пройдохи, пропивающего всё богатство и престиж ложи. Он смеялся, и его поддерживал зал, а Сан, скучающе привалившись на спинку стула, следил лишь за тем, как неподвижно сидел юноша. В нём было море грации, такой чарующей и практически нечеловеческой, что сложно было отвести взгляд и без его мистических способностей.       Ассистент снял шелковую ленту и от всеобщего обозрения баронет загородил финальный лот.       — И что же здесь необычного? — самодовольно фыркнув, сказал баронет.       Струящийся волнами виссон шевельнулся, показалось тонкое запястье и длинные узловатые пальцы. Юноша легко отмахнулся и баронет, как патрульный солдатик, развернулся налево.       — Вина, — скомандовал тихий голос.       И баронет принёс ему вина. Сану почудилось, что он едва ли удержал себя от того, чтобы не упасть на колени перед диковинным мальчишкой, глаза которого снова спрятали за чёрным шёлком.       Зал выждал несколько минут, пока баронет пришёл в себя. Отшатнувшись, он ошарашенно взглянул на публику, а потом смело заявил, что не управлял собой. Конечно, это не могло не произвести фурор. Легковерные пьянчуги закричали, завопили, подорвались с мест ещё до начала торгов.       А Сан сидел на своём месте, уткнув надоедливого археолога лицом в подушечку из льняной салфетки, и наблюдал за поведением юноши. Сидя в бархате, всей этой роскоши, он был статичен и прекрасен, как статуи богов в храмах Акрополя. Его скрытое полупрозрачной вуалью лицо не выдавало эмоций. Сан абстрагировался от гомона и вдруг подумал, что не они принимали решение о том, кому достанется этот лот.       Никто из них не мог позволить его себе. Если его способности — правда, то чем они могут стать не в тех руках? Впрочем, даже в тех, с таким «оружием» любой аристократ, хоть на йоту владеющий интеллектом, с лёгкостью подчинил бы себе всю Империю. Никто из них не выбирал его. Потому что, сидя там, на бархатной подушке, решение было за ним самим. Неподвижно, как куколка, он с нечеловеческим терпением поглощал образовавшуюся суматоху.       Ведущий задал высокий старт, и уже через пару минут чиновники и графы были готовы драться чековыми книжками. Они перекрикивали друг друга, рвали глотки, припоминали другим их матерей и переходили на гнусные оскорбления, а юноша всё сидел в этом кресле, что начало казаться слишком обычным для него, и не подавал признаков какой бы то ни было заинтригованности происходящим.       Сквозняк, принесший с собой сырость ночного Лондона, прошёлся вихрем по душной и дымной зале. Тонкая вуаль приподнялась, стыдливо обнажив острую линию челюсти и припухлость красных губ. Они тянулись в довольной улыбке. Молоток стучал по подставке уже второй раз. Цена поднялась до пятнадцати тысяч фунтов, и Сан с лукавым интересом следил, как у предложившего чинуши вздулась на лбу вена. Откуда у него такое состояние? Вот умора.       Из зала раздался задушенный вскрик в двадцать тысяч, и молоток начал очередной отсчёт.       — Двадцать тысяч раз!       Зал шуршал, как выводок крыс.       — Двадцать тысяч два!       Кажется, некая благородная леди упала в обморок.       — Двадцать тысяч…       — Тридцать, — Сан поднял руку.       Зал замер, как природа перед июльской грозой. Ведущий навалился на стойку, сощурил маленькие глазки. Они сверкали от предвкушения баснословной наживы. Ставку Сана попытались скромно перебить, но он лениво покрутил запястьем, сверкнув фамильным золотом, и предложил сорок тысяч. Право, кто-то мог бы жить на эти деньги всю жизнь и содержать огромное семейство до глубокой старости со всеми невестками, детьми, внуками, правнуками и внушительной оравой слуг.       Но Сан был готов спустить такую сумму на восточного мальчика.       Молоток ударил трижды.       Когда чек был выписан, все условности удовлетворены и гербовая печать графа украсила договор, ассистент привёл к нему юношу. Под жёлтым светом одинокой лампы в кабинете, укутанный в дорогой виссон, он и правда был восточной диковинкой. Стоял на персидском ковре с грацией, присущей разве что дикой кошке, но никак не человеку.       Сан обошёл его вокруг. Пряный запах специй и сладких масел щекотнул нос.       — Ты понимаешь наш язык? — спросил он тихо, наблюдая с каким-то незнакомым ранее удовольствием, как дрогнули узкие плечи.       — Больше, граф, — отозвался он. — Я хорошо на нём говорю.       — Как тебя зовут?       — У меня много имён, — в его голосе была насмешка. — Для тебя я могу быть Уёном.       Сан замер на мгновение. Он не был затворником, хоть и жил в гордом одиночестве, общественность передавала его имя из уст в уста, но откуда дикарю с востока знать это?       — Пусть так, — выдавил граф позже. Он провёл костяшками вдоль ровной спины, проверяя качество ткани. Это был самый настоящий виссон, совсем как тот, из чего древние портные шили платья фараонам и султанским фавориткам. — Теперь ты принадлежишь мне.       Сан вдруг ощутил себя шутом, произнося эти слова. В них ощущалось нечто неправильное, но сказанного уже не вернуть. Вуаль приподнялась от вздоха, а после, достаточно тихо, чтобы это услышал лишь Сан, раздался тонкий смешок.       — Как пожелаете.       Сырой лондонский туман окутал ночной город. По пути в поместье Уён был так же статичен и тих, как и прежде, но Сану всё время казалось, что за ним пристально наблюдают.       Когда кучер одёрнул поводья и лошади, скрипя подковами по брусчатке, остановились, за окном экипажа показались тёмные стены поместья, уходящие высокими шпилями в ночной небосвод. Заросший сад перед ним переливался причудливыми тенями от газовых фонарей, тянущихся извилистой вереницей к главному входу.       Их встретил дворецкий. По пути в гостевые покои их скромную троицу провожали пустые взгляды африканских масок, принадлежащих вождям маленьких племён, что поедали человеческую плоть и танцевали обнажёнными под ночным небом. В спину ввинчивались наблюдательные взгляды сотен глаз, изображённых на дорогих полотнах далёкого прошлого, которые Сан начал собирать ещё задолго до своего увлечения диковинками. В конце концов, их спокойным шагам вторил маятник огромных напольных часов, которые достались молодому графу по наследству. Эти часы не останавливались уже несколько столетий.       В маленькой, но чистой комнате граф попросил дворецкого удалиться. Гостевые покои выходили окнами на север, и здесь редко плясало солнце, но по утрам открывался прекрасный вид на дикий пруд, густой лесопарк и серый скалистый горизонт. Просторная кровать с балдахином могла унять всякую усталость, а инкрустированный перламутром письменный столик, сундук для вещей и высокое зеркало удовлетворяли потребности гостя настолько, насколько могли в меру своих скромных сил.       Уён подошёл к высокому окну и, одёрнув тяжёлую штору, замер.       — Располагайся, — сказал ему Сан, пристально смотря на худую спину. — Завтра покажу тебе коллекцию. Уверен, тебе понравится.       — Несомненно, — отозвался юноша. Он так и стоял неподвижно, словно существо из другого мира, случайно попавшее в это одинокое человеческое жилище. — Доброй ночи, граф.       — Доброй ночи, — Сан задержал руку на дверной ручке и ещё раз взглянул на него через плечо.       Он не был жадным до общения. Его уже слишком давно интересовали другие вещи. В людях он давно перестал находить успокоение или радость. Их трёп часто действовал на нервы. Даже высокопарный слог и самые грамотные речи вызывали порой неконтролируемое желание прочистить желудок. Может быть, в Сане укоренилась ненависть к людям, но он пока что не был готов это признавать.       Несмотря на свою любовь к тишине, он вдруг захотел поговорить с Уёном побольше. Спросить его о далёких пустынях, его родине, каким был его язык, о других именах и, в конце концов, о том, что же на самом деле случилось с баронетом. Но вместо этого он закрыл дверь и отправился в свою спальню.       В ту ночь ему снились алые дюны и песни на языках, которых он никогда не слышал, но отчего-то всё понимал.       Шли дни.       Его новая диковинка редко выходил из покоев на заре, особенно в те редкие дни, когда лондонский смог пропускал солнечные лучи. Сан не торопил его. Он вообще был достаточно терпеливым и умел ждать, особенно если это касалось его увлечений. Что же до Уёна, здесь Сан прекрасно понимал, что перед ним была не искусной работы безделушка, которую он мог поставить на полку. Он заплатил за человека, как за раба или участок. Впрочем, за те баснословные деньги, которые он с лёгкостью вписал в чек, он мог бы купить плантацию рабов в Новом Свете. Он мог бы позволить себе слишком много, но выбрал это. И, право, не жалел.       Уён ничего не просил. Сан ему ничего не запрещал. Он наблюдал за ним издалека, как учёный, ставящий эксперимент. Перемещался Уён тихо и незаметно, что пугало слуг, но вызывало в молодом графе ещё больший трепетный интерес.       Часто он находил Уёна в библиотеке, где тот со скучающим видом бродил среди книжных шкафов и трогал корешки книг, которые никогда не открывал. Сан однажды поинтересовался, умеет ли Уён читать, на что он ответил:       — Нет в этом нужды. Все эти труды давно мне известны.       Сан хотел было спросить откуда, но что-то вновь заставило его замолчать.       По вечерам они ужинали вместе. Дворецкий накрывал в маленькой столовой, и они сидели друг напротив друга. Пряча лицо и глаза, гость никогда ничего не ел и только изредка позволял себе пригубить немного вина. Сан был уверен, что Уён принимал пищу в своих покоях из-за каких-то обычаев, о которых граф ничего не знал и боялся спросить.       Было в сосуществовании рядом с ним что-то, что скрашивало одиночество, но и возвышало его в абсолют. Бывали вечера, когда Сан допоздна болтал с Уёном о философии, истории или чём-то ещё. Тогда он терял ощущение времени и был ужасно рад, что кто-то разделял его мысли. Бывали же и такие дни, когда присутствие загадочного юноши ощущалось слишком резко, словно он пробирался невидящим сквозь шёлк взглядом Сану под кожу, нырял глубже — в его вены, мясо, кости. Он не открывал своих глаз, а Сан всё так же не торопился проверять его способности, но в такие моменты граф был уверен, что мистические силы Уёна отражались на нём.       Им понадобилось время, чтобы изучить коллекцию Сана. В завершение долгой экскурсии граф привёл Уёна в галерею в западном крыле. Это была длинная анфилада комнат, где хранились главные сокровища графской коллекции. Устрашающие маски инков соседствовали с буддийскими свитками, цветастые египетские скарабеи пересекались с римскими золотыми венцами и чеканными монетами с ликами императоров античности. Сан шёл чуть впереди, обращая внимание Уёна то на один экспонат, то на другой, впервые за много лет чувствуя что-то вроде гордости. Он был искренне рад показать это кому-то, кто мог оценить диковинки по достоинству.       Они остановились у витрины со статуэтками Иштар и Ашшура. Каменная миниатюра зиккурата показалась Уёну очень занимательно, и он долго смотрел на сводчатые стены обрезанной пирамиды.       — И вы получаете удовольствие от того, что живёте в музее? — обратился он к Сану. Тот даже онемел, не ожидая такого прямого вопроса.       — Это было бы музеем, собирайся здесь толпа зевак, ни черта не смыслящих во всех этих вещах, — Сан развернулся к нему и встал рядом. Уён был значительно ниже, глаза его всё так же были закрыты, но Сан почувствовал себя так, будто внизу был он сам.       — Как сильна ваша скука, граф Чхве, — выпрямившись, Уён приподнял голову. Сквозь полупрозрачную вуаль Сан видел его губы.       — С чего ты взял, что я скучаю?       — Вы окружили себя мёртвыми вещами, внушили себе, что они бесценны. Потому что, полагаю, живые уже слишком давно перестали вас интересовать.       Следуя рациональным принципам и банальной логике, Сан понимал, что должен был испытать гнев на такие высказывания. В Лондоне не нашлось бы кого-то, кроме, разве что, Её Величества, кто смог бы так откровенно бросить в Сана правдой. Он, вопреки здравому смыслу и своему положению, ощутил любопытство.       — Я не согласен с тобой, — возразил Сан, скрестив руки за спиной. Уён сделал маленький шаг вперёд, сократив между ними расстояние. — Ты ведь жив. И я очень тобой заинтересован.       — Всё относительно, — обронил он со смешком. — Жив ли я на самом деле? Может быть, граф, я всего лишь призрак чего-то, что было вам нужно? Может быть, я именно тот, кого вам не хватало все эти годы? Вы ведь даже не задаётесь вопросом, который должны были задать с самого начала.       Сан позволил себе лёгкую улыбку.       — Но ты ведь не спешишь отвечать, — граф аккуратно тронул вуаль.       Прохладная смуглая ладонь опустилась на горячие пальцы Сана. Странная дрожь помчалась вдоль позвоночника, выбивая из лёгких резкий выдох. Уён позволил снять с себя одну из этих невесомых масок.       — Вы думаете об этом с той самой секунды, как увидели меня, — прошептал Уён, отпуская тонкие завязки вуали. Она мягко опустилась на пол.       Сан аккуратно коснулся острой скулы, провёл по щеке до пухлых губ. Да, сомневаться не приходилось, он был красивым. Граф надавил на нижнюю губу большим пальцем, вынуждая Уёна чуть запрокинуть голову. Он подчинялся, пусть ощущение, что Сан абсолютно не владел ситуацией, никогда не оставляло его с тех пор, как этот юноша поселился в его доме.       — Вы так боитесь потерять самообладание, — усмехнулся Уён. Сан знал, что он смотрел на него. — Совсем как тот глупец, чуть не кинувшийся мне в ноги за один бокал паршивого вина.       — Обязательно ли смотреть тебе в глаза, чтобы испытать то же самое? — наклонившись вперёд, тихо спросил Сан.       — Убедитесь в этом сами.       Поцелуй с ним был сродни безумию. Сан и не помнил, когда в последний раз испытывал нечто подобное. Витрина с богиней плодородия жалобно звякнула, качнулась, разбилась, а граф, подхватив нежные складки виссона под упругими бёдрами, прижал юношу к стене.       Позже, вспоминая об этом, Сан не мог сказать наверняка, что на него нашло. Не мог точно вспомнить, чувствовал ли в поцелуе привкус крови и холодные пальцы на шее. В тот момент им овладела эйфория, которой он не испытывал, может быть, с зелёной юности, когда мир ещё не был таким серым и печальным.       Время продолжало свой ход. Первые признаки осени тронули старый сад перед поместьем и окрасили небо в новый оттенок серого. Сану всё чаще снились красочные сны, но наутро он всё чаще чувствовал себя истощённым. В противовес, Уён, больше не скрывающий при графе своего лица, становился всё более сверкающим, лоснящимся, живым и пышущим крепким здоровьем, но так и не притронулся к еде, какие бы изыски дворецкий не ставил перед ним.       — Завтра в поместье приедет гость, — сказал Сан за ужином.       — Какая мне разница? — улыбнулся Уён. — Я лишь вещь.       Сан поджал губы. Нож громко прошёлся по тарелке, и противный звук рассёк тишину столовой. Он отложил приборы и поднял глаза на своего… гостя? Пленника? Любовника? Ни одно из этих слов не подходило. Отчего-то это Сана раздражало.       — Красивая, — говорил Уён дальше, откладывая на тёмную скатертью приборы, которыми он даже не притронулся к еде. — Очень красивая, редкая, ослепительная вещь.       — Я не…       — Не задумывался об этом? — Уён поднялся из-за стола, но опустил ладони на край. — Что, в сущности, я — лишь диковинка в вашей коллекции, которая веселит вас именно так, как вы того и хотите?       — Ты хочешь свободы? — Сан обезоруженно смотрел в темноту шёлка. Уён наклонил голову к плечу, улыбнулся и лёгким шагом обогнул стол. — Ты всегда можешь покинуть меня. Все двери открыты с самого начала.       — Мне это ни к чему, — сказал он сладко, усаживаясь Сану на колени и упираясь ладонями в широкие плечи. — Я куда более свободен, чем вы, мой граф, но я, тем не менее, самая дорогая безделушка в вашей коллекции.       — Тогда… — ладони сами опустились на бёдра. Смяли виссон, прижались плотнее в надежде ощутить толику чужого тепла, нежности молодой кожи. Но Уён не давал ему этого. — Чего ты хочешь?       — Прекратите лгать себе, — шепнул он, прижимаясь губами к уху Сана. — Страх и желание так похожи, мой граф. Из века в век было трудно отличить одно от другого. Его уверенные ладони скользнули по часто вздымающейся груди, под ремень брюк, и Сан, закусив губу, вжался затылком в спинку стула.       — Завтра здесь будет ваш гость, и что мне с того? — мазнув губами по острой скуле, сладким шёпотом продолжал Уён. — Мне побыть услужливой зверушкой или показать ему то, чего вы сами так боитесь?       Острый кончик языка прошёлся по пульсирующей жиле на шее. Лёгкая испарина осела на коже. Уён медленно двигал бёдрами и вторил своей руке, сжимающей изнемогающую плоть. Сан был не в состоянии думать о чём-то, кроме его рук, губ, гибкого тела, вечно спрятанного под тонкими драгоценными тканями.       Прижав его к себе, Сан поймал приоткрытые губы своими. Всякий поцелуй с ним был пьянящим и грубым, словно укус, соревнование, попытка завладеть Саном целиком и полностью. Дёрнув бёдрами, граф простонал в поцелуй и ощутил, как укол лёгкой боли, а следом странное тепло растеклись по губам. Уён, выгнувшись в спине, отпрянул. Вокруг его рта растеклись кляксы крови.       Сан испуганно прижал ладонь к своим губам. Нижняя кровоточила.       — Как…       Уён, проведя пальцем по нижней губе Сана на тот же манер, что и тогда, в галерее, собрал крупную каплю крови и с удовольствием попробовал её на вкус.       — Кто ты? — наконец-то спросил Сан. Вопрос, который он почему-то так долго боялся задать.       Уён слизал подсыхающую кровь со своих губ, его рука продолжала своё неумолимое движение. Он наклонился к уху Сана, щекотно провёл по раковине языком и сказал:       — Медленная, сладкая, неизбежная смерть, — отчего-то это прозвучало так же горячо и страстно, как признание в любви.       Он отстранился ровно настолько, чтобы Сан мог видеть его лицо. Мелкие судороги свели низ живота и граф, кусая кровоточащую губу, крепко сжал бёдра Уёна, дёрнулся, издал задушенный звук.       — Ответ ведь всегда был на поверхности, — смакуя свою маленькую победу, продолжал Уён. — Я не ем вашу пищу, мой граф, потому что питаюсь иначе.       Сан, проваливаясь в безумную смесь желания и страха, только и мог, что просто смотреть на него. На существо, которое добровольно впустил в свой дом. Может быть, подсознательно он чувствовал, что с ним что-то не так с самого начала. Может быть, то его осознание, что аукционом управлял вовсе не ведущий и не деньги, а прихоть чего-то древнего и великого, неподвижно восседающего на бархатной подушке.       — Что тебе нужно?       — Сначала вы спрашиваете «кто», теперь «что». А правильный вопрос — «почему». Почему я здесь? Почему я ждал, когда именно вы купите меня? Почему я сижу на ваших коленях и не выпиваю вас досуха, а мучаюсь от желания поцеловать?       Он поцеловал треснувшую губу Сана нежно. Почти благоговейно, как верующие целуют иконы.       — Потому что я устал, — прошептал он. — Вы не представляете, как это утомительно. Видеть, как от величия могущественных империй остаются песок и развалины, как языки стираются из человеческой памяти и привычные тебе слова уже больше никогда не звучат, а лица любимых пожирает забвение. Вы, мой граф, со своей коллекцией мёртвых вещей — вы единственный, кто может понять меня.       — Зачем ты делаешь это со мной? — задыхаясь, спросил Сан.       — Вы сами, мой граф, — прижимаясь к нему гибким телом, Уён целовал-кусал острый угол челюсти, щёку, скулу.       Сану не нужно было видеть его глаз, чтобы встать перед ним на колени. Это могущественное создание, смакующее его жизнь и кровь, как лучшее итальянское вино, приручило графа быстрее и проще, чем пьяного глупца.       Сан смутно помнил, как они добрались в спальню. Его шаткая память, погружённая в удовольствие, ярко и живо напоминала лишь то, как он жадно снимал нежные ткани с Уёна, как прохладные ладони изучали его тело и острые ноготки царапали спину, когда Сан вжимал юношу в простыни, звуча с ним практически в унисон.       Многие годы своей жизни он был страшно одинок. Он скучал и не мог найти себе занятия по душе — такого, что доставляло бы уйму эмоций. Он пробовал всё, до чего мог дотянуться, жадничал, жил на всю катушку, но так и не нашёл.       Подставляя шею под любовные поцелуи-укусы, Сан глубоко входил в податливое тело, самозабвенно отдавал древнему и могущественному созданию свои тело и душу. Дрожащий от ощущений, в сладкой, будоражащей неге, он чувствовал, как острые зубы рвали его плоть, как размеренные глотки смешивались с его собственными полустонами, как горячие струи крови стекали по их телам, слипаясь, смешиваясь с потом и семенем.       Сан тонул в наслаждении, перемежающемся с болью. Уён смаковал каждый глоток, как искушённый сомелье пьёт вино, читая в каждой нотке напитка оттенки вкуса, сорт винограда, место где он вырос и созрел. Точно так же диковинка Востока, разделяя удовольствие плоти и утоление вечного голода, читал Сана. Его одиночество и попытки спрятать его за безделицами, которые он бережно охранял и лелеял. Его скуку в мире смертных и персональный голод графа по чему-то настоящему, что развеяло бы туман в его романтичной душе и дало ей возможность наконец-то расправиться, распуститься, зацвести.       — Я именно тот, кого вам не хватало всю жизнь, — прошептал он, отрываясь от раны на шее. Его губы, испачканные кровью, оставили алый след на щеке графа, когда он коснулся её в поцелуе.       Сан, кусая истерзанные губы, продолжал двигаться в древнем ритме, сминая в кулаках перепачканные простыни. В комнате кружили запахи железа, соли, мускуса, пряностей и восточных масел. Свечи зашипели и потухли уже давно, но в окна одиноким оком подсматривала полная луна, проявившаяся из-за осенних туч. Её холодный мёртвый свет стелился серебром по персидским коврам, кровавым простыням, смуглой коже Уёна, целующего и облизывающего разорванную рану.       — Посмотрите на меня, — позвал он почти умоляюще.       Голова у Сана кружилась, и пальцы немощно дрожали, но, казалось, он мог погибнуть, если позволит себе прекратить. И если не исполнит такую трепетную просьбу. Он провёл носом по прохладной шее, где в артериях не бился пульс, припал губами к подбородку и, наконец, посмотрел.       Шёлковая повязка давно потерялась в ворохе испорченных простыней. Обрамлённые чёрными ресницами, на Сана смотрели золотистые глаза. Глубокие, как океан, и древние, как сам мир. Из приоткрытых губ показались два острых клыка, и его собственная кровь запеклась у уголков рта. Он принял к себе нечто великое и непостижимое, как вечность, что плескалась на дне золотых глаз.       — Чего ты хочешь? — расплываясь от всех ощущений, еле-еле спросил Сан. — На самом деле, чего ты хочешь?       — Тебя, — Уён погладил кончиками пальцев сверкающий от пота контур лица.       Сан, хватая губами спёртый воздух, откинул голову, приглашая вампира продолжить. Нельзя было сказать наверняка, было ли это его собственным решением или могуществом чужого древнего разума, однако результат всё равно был один: губы припали к ране.       Граф знал утехи плоти не хуже других мужчин. Но эта боль, на периферии наслаждения, была концентрированным экстазом, пронизывающим все нервы в теле тонкой ниткой молнии, что будоражила кровь, ускоряла сердце, вынуждала его терять самообладание. Его воля перестала принадлежать ему ещё в тот момент, когда ассистент подбил мягкую подушку. Всё это было лишь долгой прелюдией, где один принял на себя роль вещи, а другой — владельца. Но какова была правда?       Уён остановился. Он вытер рот тыльной стороной ладони. У Сана закатывались глаза. Жизнь постепенно покидала его, но проблески утомлённого сознания всё ещё сверкали, напоминали о себе.       — Нет, — сказал Уён просто, целуя графа в лоб. — Не так. Сладких снов, мой милый.       Гость прибыл с опозданием. То был тот мелкий торгаш, что уведомил Сана об аукционе, а вместе с ним увязался молодой археолог, переключившийся с гробниц на теории заговора и птиц.       Сан встретил их в мрачном расположении духа. Всё тело болело после безумной ночи, что казалась ему дурным сном, однако сомневаться в реальности ему не пришлось: кровавые простыни и покрывшийся коркой укус говорили сами за себя. Уён что-то сделал, отчего рана на шее зажила быстрее, чем должна была, но общее состояние графа оставляло желать лучшего.       С гостями он расположился в оранжерее, где поспел мелкий виноград и тонкие деревца боярышника. Дворецкий накрыл стол, принёс сигар и вина, позаботился о всеобщем комфорте. Сан любил его за то, что он никогда не задавал ненужных вопросов.       — Как твоя коллекция? — раскуривая папиросу, справился купец. — Я слышал от нашего милого друга, что ты-таки купил что-то на последнем аукционе.       — Разумеется, — Сан тонко улыбнулся.       — И что же? — археолог подался вперёд с интересом. — Не расскажешь нам никаких подробностей? Ты купил дикого раба и посадил его на полку?       Сан оскорбился этим сравнением. Он спрятал губы за бокалом вина и хотел было что-то сказать, как сквозняк тронул жидкие кроны боярышника и дверь в оранжерею со скрипом закрылась. Уён передвигался бесшумно, и они бы не узнали, что он здесь, если бы он сам того не захотел. Он проплыл по отполированному мрамору, как чёрно-золотая ленточка. Его глаза, как и всегда были спрятаны, но лицо он больше не скрывал. Обогнув гостей, вампир обвёл кончиками пальцев кресло, где сидел граф, и встал у него за спиной.       — Боюсь, не нашлось подходящей полки, — язвительно ответил Уён.       — Острый язык, — брезгливо отметил купец. — Граф Чхве, в чём же его уникальность? Не побоюсь предположить, что в молодом теле.       — Говорили, что от одного взгляда можно утратить свободу воли, — шепнул археолог. Купец махнул рукой. Сан молча следил за ними. Вот об этом он и думал из раза в раз. Пустая, надоедливая болтовня.       — Чушь какая! Знаю я кое-кого в местах специфичных — вот там от одного взгляда можно утратить не только свободу воли, но и все деньги. Что же, стало быть, у этой восточной диковинки под всем этим тряпьём тоже скрываются сюрпризы?       — Покажи им, — спокойно бросил Сан. Он поставил бокал на столик и, сцепив руки в замок, продолжил наблюдать.       Уён расслабил узелок шёлковой ленты. Купец, вздрогнув, посмотрел ему в глаза и выдавил улыбку. Археолог же, будучи человеком более образованным, непроизвольно вжался в кресло.       — Ешь, — скомандовал вампир и купец, сглотнув слюну, медленно припал к угощениям.       Сан постукивал по ободку кресла, наблюдая за тем, как гость, что не понравился ему ещё в их первую встречу, уподобился свинье. Соки текли по его лицу вперемешку с кусками еды, он давился и задыхался, но продолжал запихивать в себя закуски до тех пор, пока серебряный поднос не опустел. Археолог, вжимаясь в кресло до скрипа дерева, не мог обронить и слова.       — Помо… — промямлил купец с набитым ртом. — Помоги…       — Убей его, — взмахнув пальцами, как дирижёр, Уён взглянул на археолога.       Схватив нож для фруктов, купец накинулся на беззащитного парнишку и тотчас располосовал ему глотку, как если бы только этим и занимался всю жизнь. Сан брезгливо убрал руки поближе к груди, чтобы его не забрызгало кровью.       — Вы были абсолютно правы, — сказал Уён, перехватывая из дрожащих пальцев окровавленное лезвие. — Я полон сюрпризов.       Взяв купца за волосы, Уён уверенно удержал его голову и одним движением сделал разрез на горле. Булькнув, гость обмяк.       — Мой граф, — обратился он к Сану с почтением. — Готовы ли вы прекратить врать самому себе? Взгляните на них. Разве это то, чего вы хотите? Разве эти люди смогли бы вас понять?       Сан, тряхнув кистями рук, уверенно заглянул в золотые глаза. Он, то было точно, принадлежал сам себе. Древнее существо не принуждало его, не тянуло в свои сети так откровенно и грязно. Совсем нет. Уён сделал это тонко, ювелирно, уже давно. Бояться не было причин. В конце концов, только он видел в Сане что-то большее, чем остальные. Он слышал его, понимал его одиночество, потому что оно было похоже на его собственное. Они оба были такими разными, но сошедшимися в одном.       Сан окружал себя мёртвыми вещами, чтобы чувствовать себя живым. Уён не стал исключением.       Пора бы и Сану примкнуть к их числу.       Расстегнув рубашку, граф дал вампиру припасть к заживающей ране. В его руках было создание, способное на жестокие и бесчеловечные вещи, но он выбирал целовать и кусать, жадно, но осторожно пить, он выбирал трепетно сминать рукава и трогать немеющие ладони Сана, сплетаясь с ним пальцами, как влюблённые.       — Почему ты не пьёшь до конца?..       — Потому что я тебя люблю, — честно ответил Уён, поднося своё запястье к губам. — Ты хотел бы разделить вечность со мной, милый граф?       Его золотые глаза смотрели Сану в душу, но не требовали от него того же, чего от двух мертвецов. Коль была в этом существе, ходячем мертвеце, душа, то она умоляла Сана согласиться.       Ответ прозвучал с ударом осенней грозы. Порыв ветра распахнул окно, и в оранжерее загудел сквозняк, срывающий нежные листочки с боярышника, растрепавший волосы и тонкий виссон. Острые зубы прокусили плоть, и густая древняя кровь потекла по узловатым пальцам. Сан принял её как дар. Как после принял смерть. Уён был с ним нежен, как и подобало любовнику. Он подарил ему забвение быстро и без боли, приютив на коленях, как уснувшего спокойным полуденным сном.       Луна высилась над лесом и часы прекратили свой ход, когда Сан вновь открыл глаза.       И были они полны золота.