Осколки луны. Красный сад

— Какая же ты дрянь, — злобно шепчет Арианна, качая головой. Она продолжает сжимать руку девочки — того, что было девочкой, — хотя это больно: пальцы растут рывками, дëргаясь во все стороны, и тонкие кости вонзаются в ладонь Арианны то тут, то там, словно стремясь выпутаться — словно выражая таким образом обиду на ложь. Она почти благодарна: эта боль оттягивает внимание и позволяет не обращать его слишком сильно на то, что происходит с остальным телом. Всë равно это гораздо более терпимо чем то — первое — ощущение: когда тëплая детская рука постепенно холодеет, а кожа на ней делается гладкой, как у лягушки, и покрывается слизью. — Благодарю за содействие, — усмехается женщина в белом, — Подумать, так я могла бы оставить тебя в качестве ассистента? Что думаешь? — Не выйдет. Я боюсь вида крови, — ядовито шутит Арианна. По крайней мере, еë последние минуты были спокойными — что толку было бы говорить ей правду? Куда бы они пошли — на улицу, где кишмя кишели звери и сумасшедшие? Что сделали бы они с этой безумной женщиной, которая, Арианна заметила это, всегда носила под плащом пистолет и охотничью трость — эта деталь вызвала у неë подозрение к владелице клиники ещë в самом начале, но что она могла сделать? — Разумно, — с улыбкой кивает доктор, — Я бы тоже не стала отказываться от возможности перейти на иную ступень бытия. Всегда чувствовала, что ты не из глупых. Арианна встаëт и, выпрямив спину, плюëт ей в лицо. Доктор молча вытирается кружевным платком — слишком изящная штучка для всего лишь врача, замечает она; у неë дома где-то лежит похожий, бабушкин. Раньше подобная выходка могла бы спровоцировать жестокий ответ, но теперь она слишком увлечена предстоящей операцией — Арианна видит это по кровожадному блеску в бледных глазах. Своим скальпелем она вдесятеро воздаст ей за этот плевок. — Раздевайся, — спокойно бросает доктор. — Отвернись, — говорит Арианна, — Хочу предстать перед тобой в наилучшем виде. Даже у шлюхи есть чувство собственного достоинства, знаешь ли. Доктор холодно смеëтся и начинает протирать инструменты спиртом. Когда она закрепляет еë на столе ремнями, Арианна почти машинально хочет пошутить, что у неë извращëнные вкусы, но внезапно чувствует безразличие и усталость. Потолок клиники низкий и тëмный; это наводит тоску. Арианна едва ли когда-то задумывалась, каким будет еë смертный час, но сейчас ей хотелось, чтобы последним, что она увидела, было бы небо. Луна. Она ожидает укола, но вместо этого доктор опускает ей на лицо тряпку, пахнущую тошнотворно и сладко. — Эфир, — отвечает она на вопрос, который, очевидно, читает в еë взгляде; Арианне кажется, что еë голос делается мягче — последняя милость для обречëнной, — Твоя кровь особенная, и, боюсь, то, что я использую для обезболивания обычно, не подействует, а мне было бы очень жаль причинить тебе боль. От боли можно умереть. А я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас умер, знаешь ли. Напротив, я стараюсь, чтобы вы жили гораздо лучше, чем прежде. Сладких снов, милая. И до встречи. Еë голос сворачивается в протяжные нечеловеческие завывания — скорбные песни сфер. Арианна не чувствует ног, не чувствует тела — только голова еë вдруг делается такой огромной, чтобы вместить в себя небо. Она на небесах, она — небеса, самые верхние и самые тонкие, лучезарный эфир. Здесь она встречает раскалëнную багровую луну — засмеялась бы, если бы ещë могла. Она дома.