Осколки луны. Красный сад

Эта мысль пронзает Эйгона на полпути к тому месту, где он оставил еë — куда по узкой каменистой дороге ведëт за собой храмовую деву и старуху-прислужницу. Это понравилось бы Ирине, думает он. Это то, чего бы она хотела. — Еë надо отнести в башню, — говорит Эйгон, — И залить глаза воском. Она должна была стать Хранительницей. — Нет, — качает головой дева; она шагает осторожно, одной рукой придерживая подол платья, другой прижимая к себе сосуд с миром и свечи, — Башня предназначена для Хранительниц Огня. Тех, кто только готовился, хоронят обычным чином. — Она видела тьму, — настаивает он, — Что-то страшное. Она постоянно об этом говорила. Ей надо залить глаза воском. Можем зарыть еë здесь, но надо обязательно залить глаза воском. — В этом нет необходимости, — спокойно повторяет Хранительница. — Да-да, тех, кто готовился, хоронят как обычно, — вторит ей старуха, ковыляя позади, — Так всегда делали. Ничего плохого не будет. Она втирает ей в волосы и кожу ароматное масло своими крючковатыми пальцами, пока Хранительница бормочет молитву над свечой, а Эйгон роет могилу — тем же самым мечом, которым перерезал ей горло. Он всегда носил его с собой на такой случай — не мог же он, в самом деле, бить деву по голове молотом. Потом они вместе — он и старуха — опускают еë в яму. Эйгон кладëт покойнице на платье погребальный дар — какую-то ветку со священного древа или что-то подобное. Прислужница вытянула из него много душ за неë, а прежде долго морочила голову, показывая всю свою дребедень, которую можно было бы положить в могилу; очевидно, ей редко теперь выпадала возможность втюхать кому-то свой товар. Когда Эйгон засыпает тело дрянной, похожей на пыль землëй, старуха обращается к нему, отвратительно улыбаясь: — Теперь нужно спеть погребальный псалом и окурить всë дымом. Она потягивает ему кадило. От удивления Эйгон на мгновение теряет дар речи. — Я тебе поп, что ли? — огрызается он наконец, — Не буду я петь. — Нужно спеть, — шамкает служанка, — Мертвецы любят, когда им поют колыбельные. — Ну так и пой сама. Или пусть она споëт, — он дëргает головой в сторону Хранительницы. — Я не могу, — отзывается та; она гасит свечи обожжëнными руками, — Я уже прочла над ней молитву, но погребальные псалмы должен петь обученный клирик. Или, по крайней мере, рыцарь. Если нет священника, благочестивый воин может и должен исполнять его обязанности. Любой воин несëт в себе образ Владыки Гвина, поэтому имеет право на то, чтобы священнодействовать. — Вот -вот, — поддакивает служанка, — спой ей, рыцарь. Я подскажу тебе слова, если ты не помнишь. Только повторяй за мной и пой. — Обойдëтся, — цедит Эйгон сквозь зубы. Он стряхивает с рук землю. Ему хочется помыть их. — Послушай, — продолжает старуха, — Она ведь может восстать, если не дать ей надлежащего погребения. — Она и с ним может восстать. Нашла, чем пугать. Эта женщина живой-то никому не могла причинить вреда, вряд ли нежитью она станет опасной. В крайнем случае позовëте этого придурка с кислой рожей, который вечно сидит на ступенях Храма и ноет, как баба. Пусть помашет немного своим большим мечом. — А сам ты не сможешь позаботиться о ней, если будет необходимость? — Хранительница слегка склоняет голову на бок. — Я скоро уйду отсюда и едва ли вернусь. Но сначала, — Эйгон злобно ухмыляется, — скажу пару слов тому, кто притащил еë сюда и заставил читать еретические книги. — Хорошо, — кивает Хранительница, а затем внезапно подходит ближе — так, что он чувствует запах копоти, исходящий от неë, — Только помни, что в Храме и его окрестностях не должна проливаться кровь. На смерть этой девушки можно закрыть глаза, но если у вас с пепельным есть какое-то дело, то я прошу найти другое место, чтобы его решить. Храм не место для засады или поединка. Эйгон осматривает еë с ног до головы — изуродованные руки, сцепленные перед собой, исполненная достоинства осанка, бесстрастное лицо, наполовину скрытое маской. У Ирины никогда не было такого каменного выражения: хотя еë глаза ничего не говорили и не могли сказать, лицо словно постоянно пребывало в движении. — Понял, — говорит он и сплëвывает на землю.

***

Невелика беда, думает Эйгон. Он наверняка найдëт эту сволочь в Иритилле — где ему ещë быть? Все дороги ведут в Иритилл. Однако в покинутом творении Саливана он находит нечто другое. Впервые Эйгон видит еë на мосту. Она стоит, запрокинув голову к луне, вперив в неë свои незрячие глаза, сама прозрачная и искрящаяся, как серебристый блеск, отражëнный снегом. Видение, думает он. Ужасный город, город тирана и святотатца, думает он. Она постоянно возникает тут и там, сначала на краю зрения, так что еë почти можно не замечать — заставить себя не замечать. Всегда прозрачная, неподвижная, так что это он поворачивает голову к ней, а не она сама показывается ему на глаза, всегда равнодушная, но неотступная. Проклятый чернокнижник, думает Эйгон. Он размазывает по иритилльской мостовой десятки, если не сотни, восставших из мëртвых рыцарей и рабов, целые стаи одичавших зверей, полчища каких-то совсем невиданных тварей, словно бы вывалившихся из глубин горячечного кошмара, но так и не находит пепельного. Однажды, в разгар битвы, он чуть было не попадает под когти уже тяжело раненного, хромающего на одну лапу зверя, когда она вдруг возникает в тëмных брызгах зловонной пëсьей крови. Бурые капли как будто отскакивают от неë, такая она светлая и чистая. — Послушай, ты, — шепчет Эйгон, — Это глупо. Что тебе в этих песенках? Какая радость тебе от того, что я пел бы их? Оставь меня в покое. Я сделал для тебя всë, что мог и что обещал. Разумеется, это не действует. Он не находит пепельного. В завываниях иритилльской вьюги Эйгон не находит того, ради мести которому продолжил жить, зато теряет себя — а вместе с собой и еë. Эйгон умирает, и никто не хоронит его — а потом умирает ещë и ещë. Когда однажды он выходит на пустую площадь, где, тоскливо глядя на собор, висит большая и безжизненно-красивая иритилльская луна, этот человек едва ли способен вспомнить своë или еë имя. Лунный свет, однако, оказывает на него странное действие: на его запавших чëрных глазах проступает тëмная влага, не то слëзы, не то гной, и он начинает хрипло выть без слов. Этот вой, впрочем, пусть и прерываемый глухими всхлипами, не лишëн некоторой мелодичности. Кто-то наделëнный фантазией мог бы даже сказать, что он напоминает песню, тихую и грустную, молитву или колыбельную. Разумеется, услышать еë было некому.