За кулисами вражды

Сатору

Я стоял на съёмочной площадке и смотрел, как осветители настраивают свет. Декорация спальни выглядела слишком реальной. Большая кровать с белыми простынями, приглушённый золотистый свет от торшера, разбросанные по полу книги и одежда. Всё было продумано до мелочей — создавало атмосферу интимности, уюта, тепла. Я ненавидел это место. Я стоял в углу, прислонившись к стене, и пытался дышать. Воздуха не хватало. В груди разрасталась паника, холодная, липкая, удушающая. Через несколько минут я должен буду лечь с ним в эту кровать. Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат. Я не спал две недели. Я не ел нормально. Я выглядел как призрак, и гримёры пытались скрыть это, но я знал, что они видят. Все видели. Я разрушался на глазах. — Сатору, — ко мне подошла Ава. Она была визажисткой на площадке и должна была поправить макияж перед сценой. Она смотрела на меня с беспокойством. — Ты в порядке? Ты бледный. Я улыбнулся. Фальшиво. — Всё хорошо, — сказал я. — Просто волнуюсь. Она нахмурилась, но не стала настаивать. Она поправила мои волосы, провела кисточкой по лицу, и я стоял, позволяя ей делать это, чувствуя себя манекеном. — Готов? — спросила она тихо. — Да, — сказал я. — Я готов. Она ушла, оставляя меня одного. Я смотрел на кровать. На белые простыни. На подушки, на которых он будет лежать. Моё сердце колотилось где-то в горле. Я закрыл глаза и попытался успокоиться. Это просто работа. Это просто сцена. Ты актёр. Ты играешь роль. Но я не мог убедить себя. Потому что это была не игра. Это была правда. Каждое прикосновение к нему будет правдой. — Годжо! — крикнул режиссёр. — Мы готовы! Гето уже на месте! Я открыл глаза и повернулся к входу. Сугуру стоял в дверях. Он был в белой рубашке, расстёгнутой на несколько пуговиц. Волосы распущены и падали на плечи. Он выглядел бледным, исхудавшим, уставшим. Под глазами тени, которых не скрывал даже тональный крем. Он тоже не спал. Он вошёл в комнату, и наши взгляды встретились. Я замер. Он смотрел на меня, и в его глазах я видел ту же боль. Ту же пустоту. Ту же безнадёжность. — Сатору, — сказал он тихо. Я едва услышал его за шумом съёмочной площадки. — Сугуру, — ответил я. Мы стояли, глядя друг на друга. Между нами была комната. И кровать. И простыни, которые через несколько минут будут сбитыми. — Всё готово? — спросил режиссёр, подходя к нам. — Вы оба знаете, что делать? Я кивнул. Сугуру кивнул. Мы не смотрели друг на друга. — Отлично, — сказал Майкл. — Мы снимаем сцену в одну минуту. Я хочу видеть страсть. Я хочу видеть правду. Вы — два человека, которые не могут быть друг без друга. Покажите это. Я сглотнул. Правда. Он хотел правду. Но правда была слишком болезненной. — Начинаем! — скомандовал режиссёр. — Камера, мотор! Я сделал глубокий вдох и подошёл к кровати. Сугуру стоял у окна, спиной ко мне. Я должен был подойти к нему, взять за руку и повести в постель. Я подошёл. Мои пальцы коснулись его плеча. Он вздрогнул. Я тоже. — Адриан, — сказал я. Мой голос дрогнул. — Посмотри на меня. Он повернулся. Его фиолетовые глаза смотрели на меня. В них не было игры. Только боль. — Я не могу, — прошептал он так тихо, что только я услышал. Я сжал его руку. — Мы должны, — ответил я. Я повёл его к кровати. Мы сели на край. Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Воздух между нами был плотным, тягучим. — Лео, — сказал он. Его голос дрожал. — Ты уверен? Я посмотрел в его глаза. Я не видел перед собой Лео. Я видел его. Сугуру. Того, кого я любил. Того, кого я потерял. — Я никогда не был так уверен, — сказал я. И это была правда. Я говорил ему. Не Адриану. Ему. Я наклонился и поцеловал его. Мои губы встретили его губы. Тёплые, мягкие, родные. Я закрыл глаза и почувствовал, как мир вокруг исчезает. Остались только мы. Его руки обвили мою шею. Мои руки скользнули по его спине. Мы притянули друг друга ближе, и я чувствовал, как его сердце бьётся в унисон с моим. Я не знал, где заканчивается сцена и начинается реальность. Я не знал, играю ли я или говорю правду. Я просто чувствовал. Каждый вздох. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Он отстранился, и я увидел, что его глаза блестят от слёз. — Сатору, — прошептал он. — Я не могу. Я провёл рукой по его щеке, вытирая слезу. — Не думай, — сказал я. — Просто будь со мной. Здесь. Сейчас. Он закрыл глаза и кивнул. Я снова поцеловал его. Медленно. Нежно. Как будто мы не расставались. Как будто три года ничего не значили. Мы легли на кровать. Его руки обнимали меня. Мои руки скользили по его телу, и я чувствовал каждую клетку его кожи. Он был здесь. Он был рядом. И я забыл, где я. Забыл, что мы играем. Забыл, что это просто фильм. — Я люблю тебя, — прошептал я. Я не знал, говорю ли это Лео или Сатору. Я просто сказал. Он замер. Его глаза широко раскрылись. — Что? — спросил он. Я смотрел на него. Я хотел взять свои слова назад. Я хотел сказать, что это просто сценарий. Но я не мог. — Я люблю тебя, — повторил я. — Я всегда любил тебя. Он смотрел на меня. В его глазах я видел боль. И надежду. И страх. — Тогда зачем ты сказал, что хочешь забыть меня? — спросил он. Голос дрожал. — Зачем ты сделал мне больно? Я закрыл глаза. Я не знал ответа. Я боялся. Я всегда боялся. — Потому что я трус, — сказал я. — Потому что я боялся, что если признаюсь, ты снова уйдёшь. И я не переживу этого снова. Он смотрел на меня. Слёзы текли по его щекам. — Я не уйду, — сказал он. — Я никогда не хотел уходить. Я просто боялся, что ты выберешь карьеру. Что ты выберешь славу. Что я буду вторым. Я провёл рукой по его лицу. — Ты никогда не был вторым, — сказал я. — Ты был первым. Всегда. Он закрыл глаза, и его плечи вздрогнули от рыданий. Я притянул его к себе, обнял и держал так крепко, как мог. — Прости меня, — прошептал я в его волосы. — Прости меня за все эти годы. Я был дураком. Он ничего не сказал. Он просто лежал в моих объятиях и плакал. А камера всё ещё работала. — Стоп! — сказал режиссёр. Я не двигался. Сугуру не двигался. Мы лежали, обнявшись, и я чувствовал, как его слёзы падают на мою рубашку. — Это идеально, — сказал Майкл. — Просто идеально. Я не знал, было ли это идеально. Я знал только то, что я держал в объятиях человека, которого любил. И я не хотел отпускать его. Но я знал, что скоро мне придётся. Камера выключилась. Режиссёр подошёл к нам. — Вы двое сделали это, — сказал он, улыбаясь. — Я не знаю, как вы это делаете, но это работает. Я поднял голову и посмотрел на Сугуру. Он смотрел на меня. В его глазах уже не было пустоты. Только что-то тёплое. Что-то, что я не видел три года. Я не знал, что будет дальше. Я не знал, сможем ли мы быть вместе. Я не знал, сможет ли он простить меня. Но я знал одно: я больше не хочу терять его. Я взял его за руку и сжал. — Мы можем поговорить? — спросил я тихо. Он кивнул. Он улыбнулся. Настоящей улыбкой. Той, которую я помнил. — Да, — сказал он. — Мы можем поговорить. Мы встали с кровати и вышли из декорации, держась за руки. Я не знал, куда мы идём. Я знал только, что мы идём вместе. И это было главное.