Утопические

— Эй-эй, вы слышали? — Что? Что? — Поглядите, смотрите! — Ужас какой! С самой чумы в Старом Городе подобного не видали! — Кровь ведь — самая настоящая кровь! — А вдруг люди внешнего мира постарались? Бояться, говорю же, бояться их надо! — Коллеги, давайте не будем… Тяжелый бубнеж разносится по округе района Амаурот. Бу-бу-бу да бу-бу-бу, как в пчелином улье, что на пасеках Бураха под третьим уровнем Башни. Бу-бу-бу да бу-бу-бу — слышно в стрельчатых небоскребах эпохи ретрофутуризма Петра Стаматина, на самых крышах, где в плодовых садах трудится население категории производителей. Из НИИ, ближайшего к месту бубнежа, из иллюминаторов рабочих пространств высовываются головы ученых — смешно зализанные, лощеные лица в очках без линз, белых халатах и трубках жизнеобеспечения частичного бессмертия. Бесплотная толпа колышется вокруг здания Улучшающего заведения. Она живая, она говорит миллионами голосов-бубнежей: бу-бу-бу да бу-бу-бу. Де-кровь, де-неслыханное дело, с самого Хаоса чудес, со времен, когда люди только-только ушли жить в Башню, никто не видел этого ужасного, этого непростительного явления. Через толкучку бу-бу-бу да бу-бу-бу духов осторожно проскользнула материальная фигурка. Звякнул брелок с бычком на школьном портфеле, развеялся на искусственном ветре кончик пионерского галстука — и Капелла прошла прямо к источнику беды, взбаламутившему весь великий город бессмертных людей Утопию. Это страшная вещь, это невыносимо ужасная, богомерзкая и непристойная в столь могучем месте, как Многогранник, это… — Смерть! — выронила практически забытое слово Капелла. Так странно после стольких лет ощущалось на языке. «Смерть» подняла что-что в умах людей из высокоорганизованной материи — они разом вытянулись, отчего пропорции их воздушных тел чуть расплылись, изогнулись и — впервые за столько лет бессмертной жизни выдохнули. Единовременно, громко, однозначно. Капелла тоже чуть не пошатнулась, но она еще помнила смерть, помнила, как под окнами родного Сгустка, на самом дворе, упал замертво ребенок — из тех, кто всегда утенком увивался за ней и преданно смотрел в глаза, а потом раз. И умер. Здесь тоже: раз — и умер. Только умерла: с неменьшим удивлением Капелла приметила в почившей приметы, о которых тогда, давно, в Старом Городе была наслышана и даже пару раз видела. — Разойдитесь! Не за чем здесь смотреть! — зычно разрезал сплошное бу-бу-бу голос Сабурова. Александр в черном пальто и черном тренчкоте, в черной шляпе — униформе милиции мысли, с черным зонтиком-тростью — оружии, легко проходил через толпу, как через призраков. Тем было неприятно, как может быть неприятно бесплотному человеку, видимое изображение которого резко и без предупреждения развеивают. Он ловко крутил, разрезал и размашисто бил зонтиком по бессмертным, пользуясь одной лишь ручкой, повешенной на запястье. Толпа стремительно редела, как и терпение Капеллы. — Комендант, — кивнула она, как только он поравнялся с ней. — Весьма радикальные меры для человека, призванного защищать покой и законы Утопии. — Во-первых, подполковник. Во-вторых, кризисы не терпят полумер. В-третьих… — Сабуров поднял голос на несколько октав: — Смотреть здесь не на что. Просьба покинуть данную область немедленно! Капелле было не совсем понятно, почему Александр предпочел вместо совершения чуда довольно грубый и туполобый метод крика. Впрочем, она не раз замечала, что люди старшего поколения, прожившие большую часть жизни в мире реальном, хуже отвыкали от привычек старых. Так сказать, старого пса новым трюкам не научишь — особенно если пес сторожевый и закалки не менее древней, чем способ разгонять криком то, что можно совершить по мановению мысли. Вот те, кто помладше, те лучше привыкали. Оттого Капелле много проще далось чудо — скрыть от глаз жителей Утопии вид мертвого тела, — и оттого она много спокойнее наблюдала, как лицо Александра приобретает оттенок от землисто-темного к закатно-красному. Да, совсем как докладывали. — Виктория… младшая, — процедил Сабуров. — Полагаю, вы совершили чудо. Во-первых, не согласовав его с представителем милиции, так как чудо касается кризиса. Во-вторых, непредусмотрительно сокрыв его от меня в том числе. — Что вы, — улыбнулась Капелла. — И пункт один, и пункт два были очень даже предусмотрительны. У Сабурова дернулся глаз. — Виктория Ольгимская, вынужден предупредить. То, что ваша матушка является одной из Вдохновительниц, не дает вам право препятствовать работе милиции. И вообще, — он фыркнул, — делать то, что вам вздумается. — Вы можете вынести мне штраф. Правда… свой сегодняшний лимит чуда я уже израсходовала. Капелла померила шагами мощеную улочку, на которой лежало тело. Никому не видимое, кроме нее, благодаря чему рассматривать подробности совершения преступления она могла свободно. Хорошо, что ни Сабуров, ни его работники не могли увидеть тело по крайней мере до завтра — иначе это нарушит свободу Капеллы в совершении чуда. И как хорошо, что на досуге Капелла получила образование юриста-законоведа Утопии. Просто от скуки. — О, — притворно поднял брови Сабуров. — Какая жалость. Что не мешает мне выписать первое предупреждение на ограничение исполнения вашей мечты. Я же правильно помню, что ее реализацией вы еще не занимались? — Но могу заняться, совсем как неизвестный, убивший при помощи мечты почившую. Удачи. Легко подмигнув, Капелла развернулась и быстрым шагом пошла до остановки монорельс-портала. За спиной мигали сотней огней Улучшающего заведения — говорят, так исправляющиеся лучше осознают свои ошибки в неправомерном использовании чудес и мечт. Лучше проникаются философией Вдохновителей, в частности, семьи Каиных, меньше тяготеют к оппозиционерам и криминалам и больше — к равноправной славной жизни среди благопристойных и развивающихся членов общества Утопии. Говорили одно, а Капелле и ее ушам — другое. Яркое небо сияло, светило, слепило — такое яркое, какое Георгий Каин и представлял в своих речах о превосходной теплице. Капелла только слабо поняла, почему из теплицы Старого Города они перешли в теплицу Нового и когда они наконец-то выйдут из этого колеса сансаро-теплиц в реальный мир, но это было не важно. Пожалуй, следовало взять образование философа в Университете. От скуки. Университет в стиле ампир — вот он стремится ввысь, к знаниям, единым монолитом науки, которую предстояло рано или поздно сгрызть всем работникам окружающих НИИ. А расходящиеся и плавно сходящиеся в районах открытых пространств улицы пасли верные анализаторы: отслеживали, насколько, как и благоприятно ли влияет застройка на умы жителей. А между анализаторами пробегали студенты-практиканты, аспиранты и профессора на ходячих «Буханках». Ножки у них стояли на режиме бега, потому Капелла постаралась вовремя посторониться. Бессмертие бессмертием, но тело у нее, в отличие от полностью бессмертных, было вполне себе материальным. Прыжок — в прогудевший до остановки подвесной поезд. Капелла вежливо кивнула каждому пассажиру, так как сложно было назвать, какого жителя в городе она еще не знала — новых ведь не появлялось, но кивнула немного вымученно. Стаматины утверждали, что где-то в далекой Столице весь общественный транспорт платный и на каждом ходят злые кондукторы, которые требуют денег за проезд. Капелла концепции денег не понимала как в реальном мире, благо предприимчивому батюшке, так и в этом. Благо отсутствию денег в принципе. Поезд промчался мимо района Трафальгар — плотно застроенного Гигахруща, наполовину пустого, но внушающего благоговейный трепет каждому. Поравнялся с летающим «Жигулем»; водители — Каспар и Ноткин (дрались за руль). Капелла, конечно же, помахала им рукой, но те, кажется, были слишком заняты своими делами и вскоре улетели к небесным лестницам на первые этажи Башни, скрываясь от погони криминалов, протарахтевших за ними на «Москвичах». Потом Капелла и подвесной поезд чуть повиляли по пустынным площадям с загадочно воздвигнутыми стелами, заехали на территорию школы многих-многих бродяжек-детей бывшего Горхонска и бухнулся на остановке. Круглый и мерно гудящий, Капелле каждый монорельс-портал напоминал не опоры для рельса, а натыканные в землю иголки. На их гигантских головках ежедневно плясали десятки проезжающих утопистов. Шутили, что немудрено, почему факультет философии и теологии претерпевал сейчас сложные времена. Немного постоять на месте — немного вдохнуть запаха от торфяных болот района Нигде, или же Ямы, как ее ласково именовал Петр, второй основатель причудливых пластинообразных построек без углов на самой окраине цокольного этажа Башни. Андрей, первый основатель и его же строитель, гордо провозглашал район Кладбищем, обязательно с ударением на второй слог, «провинциальным, как и всё местечко» — выпячивал он грудь колесом и брал на нее же вместе с братом. Не спирт — запрещено было еще Данковским в незапамятные времена. Говорили, что по этой же причине криминалы мутили воду в своих подпольях. Но это неважно. У Капеллы был план, и она его придерживалась. Нигде было построено неспроста, как, в целом, всё в Утопии, главными архитекторами которой братья являлись. Это — район не для людей, а для одного-единственного человека. Человека, на излечение которого никто в городе уже давно не рассчитывал. Человека, который прямо в школьной форме, посреди двора, копался в грязи, замызгивая чистые светлые волосы сырой землей, а нежные, отвыкшие от работы лопатой пальцы — удобрениями, вовсе не обязательными в мире, где возможно всё. — Ласка, — выдохнула Капелла, приземляясь рядом. Ее юбка покрылась грязью так же просто, как и Ласки, и сами они стали похожи на два колокольчика, расцветшие и упавшие. Их же Ласка прямо сейчас пыталась посадить. Чуть-чуть заторможенно, немного вяло Ласка отреагировала на приход подруги. Две минуты прошло с ее прихода — всего лишь! Раньше и хуже было — раньше и часами могла не замечать, и толку не было ни тормошить, ни окликать, ни подзуживать. Сейчас она пошевелилась, и оттого, что пошевелилась, горшочек в ее руках дрогнул, пошатнулся и упал. Хорошо, что не разбился, как и не бьется и не ломается ничего в их прекрасном мире чудес Многогранника. Одна иллюзия существования на другой третью погоняет. Капелла взяла чуть подрагивающие, холодные руки Ласки в свои — согреть бы, как мама. В глазах, густых и мутных, точно кислое молоко, если Капелла правильно помнит, как оно кислится, плескались усталость и какая-то невероятная вселенская тоска. Ласку хотелось обнять, хотелось клюнуть в лоб, прижать к груди и долго-долго слушать, как ее сбившееся от необходимости резкого социального взаимодействия дыхание успокаивается, плечи расслабляются, и на бледное, с цыпками лицо спадают несколько жидковатых прядей волос, которые Капелла обязательно — обязательно — ласково заправит бы за ухо. Совсем как мама. Ласка — единственный человек в Утопии, который скучал по смерти больше, чем по жизни. — Отдохни, — сказала Капелла. — Я устала отдыхать. Дурацкие и пустые разговоры. Неловкие паузы, односторонние попытки завязать диалог — так теперь они живут, а угадать, как помочь Ласке, Капелла все еще не может. Она молча гладит костяшки худых пальцев, мягких и податливых. Равнодушных. Близоруко щурится в затушенное оттенками вечера небо; в глубине машут крыльями иллюзии воронят. Чужой мир, новый и искусственный. Не все в него вписываются. — Знаешь… тут в Амауроте преступление случилось, — сказала она. Большим пальцем прочертила по кисти Ласки какие-то слова. Ласка не отреагировала. — Большое такое. Пол-бессмертных собралось, и все смотрели. — Выждала паузу. Пока скроются во тьме воронята. — Человека убили. И в тот момент, когда сумерки сгустились окончательно, в глазах Ласки загорелся лихорадочный огонь. Скрывая торжество в голосе, Капелла продолжила: — Анну Ангел. Помнишь такую? Циркачка из Каравана Бубнового Туза, скрывалась у нас в городе. То есть в Старом Городе. Говорили, детишек от нечего делать душила и, как котят, закапывала у себя во дворе под качелями. Ужасные байки. — Сделать еще одну паузу — теперь трагическую. Ласка заелозила под боком. — Ее сослали в Улучшающее заведение сразу же после Хаоса чудес. Вот недавно должны были выпустить. Унылые, почти увядшие колокольчики у Капеллы расцветали. То, что пыталась безуспешно посадить Ласка, Капелле давалось издевательски легко. Так ее любил Многогранник, так любила мягкая белая сила, передавшаяся от маменьки, — без всякого чуда цветы при ней пели оды, животные слышали тончайшую грань мысли и, о боже, жители обожали ее, иногда ласково называя принцессой. Словно и вправду вышла из какого-то мультфильма, какие крутят сейчас в кинотеатрах. Нервозно сжимавшаяся и разжимавшаяся Ласка на ее фоне всегда выглядела гадким утенком. И потому спасти ее хотелось еще больше. — Как? — хрипло произнесла она. Капелла улыбнулась уголком губы — еще один колокольчик перестал увядать. — Пока неизвестно. Подозреваю, что кто-то загадал мечту — убить ее. По крайней мере, это единственный известный мне способ умереть в Многограннике. Елозит, елозит. Неуверенно вытаскивает холодную ручку, кладет на плечо Капеллы и ведет к шее — ведя, поднимается, как бы стебель опирался на палочку, чтобы оплестись вокруг него. — Покажи. — Ты уверена? — притворно удивляется Капелла. — Там зрелище… ну, мягко говоря, не очень. — Покажи, — с нажимом повторяет Ласка. Она несколько колеблется, но все же заглядывает в глаза Капелле. Те искрятся, едва сдерживаются от восторженного: получилось, получилось! И Капелла вся вообще такая прозрачная-прозрачная и яркая-яркая — чуть что, и через кристально голубую радужку усмотрится довольство и сочувствие, а не удивление, и кожа на щеках предательски вспыхнет под цвет волос. — Если тебе станет легче… — протянула она, выхватывая момент, чтобы приобнять за шею и положить подбородок ей на плечо. Вдохнуть запах торфяников и сладких булочек, которые ей ежедневно создают приемный отец и дядя по наущению Бураха, оплести руками ее спину, проведя по хребту — пусть держится за нее, как утопающий за соломинку. Раз уж другие спустя столько лет не видят ничего, кроме гадкого утенка, то Капелла сама покажет. Станет хоть матерью, хоть старшей сестрой, хоть лучшей подругой, хоть… кем угодно. — Пойдем. На реке Анигда теплоход-маглев встал. Нет, не магнитная подушка сломалась — просто в поезд вошел отряд милиционеров. Блямбы металлического мозга, пронизанного проводами — опознавательный знак милиции — смешно болтались на их черных пальто, покрытых черными тренчкотами, а черные зонтики — значительно меньше, чем у Сабурова, вот умора! — звучно раскрылись. В режиме сканирования, особенно когда зонтики наклоняют к человеку, они были похожи на сторожевых псинок, вылезших из конуры. Милиционеры, имеется в виду. — Что-то надо, господа? — улыбнулась Капелла, незаметно сильнее прижимая к себе Ласку. Та заснула по пути, положив голову на плечо Капеллы, и было хорошо, было вольготно и мило на душе. А потом пришли они — топали так, что вот-вот разбудили бы ее. — Ежедневная проверка правомерности совершения чудес, — грозно произнес не бугай, а хиленький мальчик из их школы. В свободное время подрабатывал исполнителем следственного отдела. Читай как: мы не скажем, что проверяем, кто осуществил сегодня мечту. — Пожалуйста, — качнула плечами Капелла. — Только Ласку не разбудите. Она обещала тебе дать списать, помнишь? Помнит-то помнит да Сабуров жмет сильнее. Хотя предстоящая контрольная чуть поубавила суровость блюстителя порядка до просто зло скошенных бровей — даже не тыкнул кончиком в лоб! Зонтик просто с коротким пиком обозначил — да, мечта исполнена, потом довел сигнал до мозга миллиционера-школьника, когда и какая, а после перешел на Капеллу. Она сохранила хладнокровие. Как много мутных формальностей: и зонтики, и проверки, и форма, и всё — не нужны на самом деле, когда можно породить малейшим желанием любую прихоть. Формальности. Ограничители свободы. Изъятие фактов хаоса. — Что-то не так? — не выдавая нажима в голосе, ласково сказала она. — Я бы не хотела вас задерживать. — Капелла… — выдохнул школьник. О. Вспомнила. Это же он когда-то свалился замертво в ее дворе в Омуте. Да, точно, и тело прозрачно — полностью бессмертный. — Я… Боюсь. — Думаешь, я убила? — Она склонила голову так, что щека коснулась затылка Ласки. Хо-ро-шо. — Боишься сканировать, потому что моя мечта еще не была исполнена? Бравый легавый неуверенно кивнул. — Ты выглядишь так, будто нечто знаешь… И потом еще эта история с сокрытием тела, и как ты постоянно бегаешь с Лаской… а то, что Ласка сделала со своими родителями, когда вышел шанс воскресить их в Башне… Затылок под щекой сонно пошевелился. Все же не стоило пытаться разнообразить маршрут — нужно было ехать на поезде. Ласке надо отдыхать, Ласке надо дарить ласку. — Ласке надо отдыхать, Ласке надо дарить ласку, — повторила Капелла. Смягчилась. — Всем надо дарить ласку, каким бы человек ни был. Но я действительно никого не убивала — хотя имею представление об убийце. — Да? Да! Умоляю, Капелла, милая, дорогая Капелла! Скажи! И правда, стоило брать поезд. Так и до раскрытия ее личности недалеко. Она оглядела палубу, посмотрела на спящих людей, частично бессмертных, как и она сама. Посмотрела на крохотные заусенцы на пальцах Ласки, которая та постоянно ковыряла, увидела, что те уже зажили, явив безупречную нежную кожу. Идеальные люди, уподобившиеся богам люди. Любовь всему божественному противоестественна — так маменька говорила. — Зачем говорить? Мы все знаем убийцу в лицо. — И она с веселым смехом помахала вокруг себя. Полностью бессмертных от частично бессмертных, очевидно, отличало существование. Одно — полноценное, без тягот удовлетворения потребностей организма. Совершенная материя сознания, вычлененная из кожи и костей — абсолюты бытия. Им уподобляются самые бесстрашные, ими хвалятся — памятников пока, конечно, не воздвигают, но оно и понятно: в Утопии нет принципа превозношения каких-либо личностей и запрещено неравенство по любому классовому признаку. Вдохновители исключением из правил не являлись — они это правило представляли. По-своему. — Капелла… — Ласка робко перехватила ее рукав формы. — Зачем мы здесь? — Потому что тело я уже скрыла, — невозмутимо ответила Капелла. — Согласно статье 2.8.8.23 подзаконного акта «Об исполнении чудес внутри Многогранника» милиция мысли не имеет права отменить реализованное чудо при отсутствии за мной иных правонарушений. Зато, как работники правоохранительных органов, имели право применить средства расследования особо неприятных нарушений. В данном случае — копирование тела в момент смерти и воссоздание картины убийства. Из-за сложности исполнения и возможности умышленного использования этого чуда в своих целях, если судить по сорок седьмому пункту статьи 3.4.8.84.456, территорией проведения регламентируется зона криокамер под наблюдением анализаторов… О, нашла! Они прошествовали мимо рядов застекленных камер через стлавшуюся по полу дымку. Иллюзия жидкого азота. Вопреки своему названию, здесь вовсе не было холодно. Из холодного здесь был только свет прямиком из глубин камер — загадочно прикрывал изначальные тела полностью бессмертных: на случай, если захочется вспомнить былое, снова поспать и забежать в одну из рестораций второго уровня Башни, управляемую каким-нибудь преданным производителем. Даже впотьмах они видели прекрасно. А Капелла дополнительно замечала, как трогательно радостно становилось Ласке — потемки ей нравились, они напоминали ей могилу. Рыба в воде. Бесхитростная надпись «Анна Ангел» на одной из камер показалась быстро. Определенно — скрыть оригинальное тело чудом, чтобы его копию отправили сюда, было неплохой идеей. Уже у панели управления Капелла воспользовалась образованием по специальности «Технологии производства», которое она как-то получила, очень глупо вписавшись в соревнование со Спичкой, кто получит больше образований, и взломала криокамеру. Уместнее было даже сказать, открыла. Да, просто открыла. Ласка охнула — глазам открылась не самая приятная картина. Труп Анны Ангел находился в криокамере: окровавленный, но неопределенно от чего, словно она задохнулась от внутреннего кровотечения. Глаза закрыты, лицо расплывается в блаженстве. — Она… улыбается? — нахмурилась Ласка, неосознанно делая пару шагов вперед. — Но мертвые не улыбаются. Им… чаще больно. Или грустно. Или они просто покойны. — Необычной смерти необычные явления. — Это неправильно! — неожиданно резко тряхнула волосами Ласка. — Нет. Я… я… просто не чувствую ее. Не слышу голоса. — Ласка встревоженно обернулась, и что-то сжалось, сжалось в сердце Капеллы. Неужели сделала только хуже? — Ты сказала, что ее тело клонировали. Может быть, поэтому? Капелла туговато кивнула. — Да. Да, клонировали… — Покажи настоящее! — бросилась Ласка. Схватилась за ее форменный сарафан, отчаянно посмотрела в глаза: больно, больно, и нечем дышать. Капелла может не спать неделями, есть в три раза меньше обычного человека благодаря разработкам отдела танатологии, ее любят, обожают, в нее верят почти все вокруг. Капелла не нуждается ни в чем. Слышите? Ни в чем. Но когда Ласка мутно, как спросонья, смотрит на нее, судорожно хватаясь, — в глотке не хватает кислорода. Когда человек живет хорошо, ему лишь бы найти себе проблем на голову. Не будет проблем — не будет способа убить время. Так говорил отец. — Я… я попробую уговорить Вдохновителей отменить чудо. Прямо сейчас. …Опять же, разработки отдела танатологии: не суть важно, насколько долго ты будешь жить без еды и воды. Автоматизированный цикл анализа систем работы Башни в том числе обрабатывает информацию о состоянии твоего тела: наравне с подметанием улиц и поддержанием иллюзии окружающего мира Многогранник контролирует, в какие сроки частично бессмертному требуется удовлетворить потребности и присылает соответствующие сигналы голода, сонливости, опорожнения и боли. Многие называют Многогранник вторым мозгом — только более совершенным. Сам залечивает раны, не позволяет умереть, даже если упадешь с высоты в несколько километров. Никто не может умереть в месте, где счастливы все. Счастье Капеллы и Ласки было чуть подпорчено урчанием желудков, пока они битый час стояли на заседании совета Вдохновителей, выслушивая один унылый комментарий за другим. Слева направо: воплощенная Нина Каина, председатель совета, ведущая Вдохновительница и ее протеже/муж Виктор. — Недопустимо. Необходимо немедленно выкорчевать этот мерзкий сорняк группировок криминалов и оппозиционеров! Вам про термитов, а вы всё о муравьях! Далее вочеловечившийся Симон Каин, председатель в отставке, ныне зам в случае непредвиденной смерти бессмертной. За ним — его абсолютная копия Георгий Каин. И.о. зампреда в случае непрогнозируемого исчезновения нематериального духа. — Не могу не согласиться с позицией невестки. Частично. Усовершенствование города и открытие новых ориентиров для скучающего населения, безусловно, важно, однако наши планы могут быть неприятно подорваны при существовании таких непредсказуемых переменных, как подполье. После: Андрей и Петр Стаматины, представляющие собой после прохождения этапов полного бессмертия неведомую химеру сиамских близнецов. Для дальнейшего усовершенствования работы в паре. — Мы с братом считаем, что их нужно истребить. Слышали? Как совсем недавно было в Амауроте. Они навлекут на нас опасность внешнего мира. Никто из нас не защищен от внезапного арт-обстрела — неужели вы не понимаете? С ними: Даниил Данковский, ректор Университета и глава отдела танатологии, парадоксально единственный среди Вдохновителей не являющий собой полноценно бессмертного. Говорили, из-за проблем с детьми Бураха, неизменно доставлявшими ему некие козни. — Нет, никаких убийств. Вам одной жертвы мало? Предлагаю первоочередно заняться обсуждением бреши в нашей обороне против смерти: мечты. Только с помощью нее можно умереть. А если мечту исполняет Многогранник, то коренная проблема таится в нем. Зал заседания совета Вдохновителей — куполообразный отросток на башне внутри Башни в стиле позднего декаданса — вспыхнул еще одним раундом безумной дискуссии. По счету, приблизительно, девятнадцатым. В это время Ласка и Капелла стояли за окнами зала, расписанными в очень схожей с постмодерном стилистике. Капелла осторожно поддерживала за локоть уставшую Ласку: она в последнее время, даже со всеми вакцинами против боли и тоски, сильно сдала, поэтому без Капеллы или Стаматиных справлялась вне дома худо. Надо было следить — надо было делиться всей любовью и теплом, что в Капелле грелись мягким белоснежным комом, растекаясь по венам приятной силой. Вверх пространства башни взмылась тонкая рука. — Не согласна. Капелла задержала дыхание. Больше, чем за Лаской она следила лишь за одним человеком. За той, чья фигура испускала неземной, божественный белоснежный свет — такой же, как у Капеллы, но выходивший прямо наружу. За той, кто как раз от этой самой силы и иссяк — по капельке. За той, в чьи руки в день похорон маленькая Капелла и ее брат вложили тридцать четыре белые гвоздики. Чтобы ее чистота не угасала даже в колыбели склепа. Мама. Одна, без протеже, исполняющих обязанностей, слияний и неловких историй. Капелла просилась. Вика хотела стать маленькой Викторией, однако большая Виктория сказала, что не хочет возлагать на нее подобную ношу. Потом мама с ней больше не говорила. — Многогранник не может сделать человеку плохо — он никогда не исполнит желание неправильно, даже будь у него ужасная формулировка. А если два желания войдут в конфликт, то найдет между ними наилучшее среднее. Дело никогда не бывает в средстве исполнения чуда. Дело всегда в ответственности человека — готовности держать последствия собственных решений. Именно поэтому мы ограничили масштабы использования Многогранника до одной большой мечты и ежедневных разовых маленьких чудес, а в качестве меры измерения нарушения поставили ощущение личной свободы и неприкосновенности человека. — Благими намерениями вымощена дорога во внешний мир, — фыркнул Данковский. — Виктория, вы же помните прошлый опыт: Хаос чудес. Неконтролируемое использование возможностей Башни чуть не привело к вымиранию. Наши правила писаны кровью, и даже эти правила дают промашку. Что значит единственно одно: Многогранник опасен. — Не ты ли выступал за любовь к Многограннику? А! Прости, что терять человеку, который не смог достичь цели своей жизни, имея под рукой всё? — кровожадно усмехнулась Нина. Когти — не ногти — ощерились в предвкушении свежего раунда. Рот Данковского уже искривился в порции отборной латыни — впрочем, свободно переводимой внутри Башни, — Стаматины встали в оборону, Симон и Георгий переглянулись, а Виктор многозначительно прищурил глаза. Но их прервал тихий голос: — Хватит. Мама. Далекая, непостижимая мама скрыла глаза под длинными ресницами — и в движении этом было столько мощи, столько воли! Столько того, чего Капелла за много лет так и не приобрела. — Не надо войн. Не надо ссор. Не надо насилия. Вы еще со Старого Города утверждали, что достичь мира можно исключительно силой. Мучить, тужиться, вводить прививку, внедряя в хрупкое человеческое существо злостный яд, — это то, что вы, как думали, даст нам иммунитет. Болезнь прошла, но где иммунитет? Почему мы позорно сбежали из внешнего мира? Замкнулись в коконе из выдуманной Утопии, истерично визжим, едва завидев малейшую угрозу, и боимся нападок со стороны тех, кто снаружи? Ваша прививка не помогла. Потому что никто не должен страдать. Виктория старшая, Виктория святейшая. Она буравит взглядом затемненное стекло, за которым стоит Капелла: наблюдает, точно за допросом с пристрастием. Далекая мама. Ведь тоже не глупа. Знает всё о Капелле и ее делах. И о том, что Капелла пришла с мольбой уговорить снять наложенное ей чудо, и чем Капелла занимается в свободное от школы время. Не от скуки. Уже не маленькая, Капелла все еще следит за перепалками взрослых, унизительно не принимающих ее во внимание. Что-то холодное и мимолетное коснулось локтя. Капелла вздрогнула — холодно, но так нежно. Струйкой ласки заползает на макушку, прижимает, оплетает у своей груди. — Не грусти, — прошептала Ласка, бережно оглаживая по волосам. Так хорошо, так холодно и мило — и хочется плакать, взвыть и уткнуться в ее пропахший сладкими булочками и цветами сарафан. — Ты не одна. Я с тобой. Я слышу тебя. Колокольчик держит свою мертвую палочку. Ха-ха. Ха. По щеке Капеллы прошла горячая дорожка. Хотя бы слезы настоящие. — Твоя мечта… — оставить память о родителях в Башне навсегда. Я никогда ее не понимала — почему ты не хочешь, чтобы, как мои родители, твои вновь ожили. Оставить их в виде памяти это же… это же… почти как убить их. Но сладко и безболезненно. — Как лаской, — улыбнулась она одними уголками губ в рыжие волосы. — Мне знакомо это. Когда мы теряем близкого, то забываем всё плохое и больное. О мертвых либо хорошо, либо никак. Потому что плохо — больно. Больно. Очень. …Частично бессмертные — это те, кто не может стать полноценным утопистом. Все Термиты, все Смиренники — они удовлетворяются тупым уколом спокойствия автоматизированного цикла анализа данных, когда осознание преданных идей и рассыпавшихся снов заставляет всплыть из сладкой мечты об Утопии. У Капеллы в глазах — туманка, марево слез, а через нее проглядывают стальные швы, стекло и бумага — вот и все их конструкты идеального мира. Многогранник не может причинить боль. Ласка не даст. Пока они в обнимку бредут между отражениями чертежей и помпезными зданиями Стаматинского брутализма, путаясь, где правда, а где ложь, Капелла чувствует, как притупляется, замедляется психика. Утопия постепенно возвращается, пляска реальностей устаканивается — и они оказываются на фоне плывущего заката. Желтого. Впереди зияет стеклянной пустотой — последний проект Петра — здание совета Вдохновителей, вихрящееся в преломляющихся гранях подобно штурвалу; тропинка из желтого кирпича настолько чиста от примесей, что отражает сущим зеркалом каждый их шаг. Шаг — Капелла держится за Ласку. Два — утирает слезу. Три — выпрямляется, оглядываясь на нечеткую, постоянно плывущую линию горизонта. Наверное, еще не до конца оклемалась. Там падает шар псевдосолнца. — Знаешь, я… кое-что поняла, — уронила Капеллу, не отрывая странного взгляда от заката. Слишком желтого, слишком прекрасного — такого никогда не будет в настоящем мире. — Да? — робко отозвалась Ласка. Если захотеть, можно увидеть здание Улучшающего заведения. Подвесные поезда, районы — один краше и невозможнее другого. Занятых великой работой мозга, тренирующих интеллект людей — самых старательных опутывают трубки жизнеобеспечения, чтобы не отвлекать от дрессировки ума, а их идеи двигают невероятный мир вперед. И никто не замечает бревна в глазу — что желтого стало слишком, слишком много. — Мы не можем здесь жить. Так выглядит смерть. Тебе не место со смертью. Тебе, Ласка, еще слишком далеко до нее, как бы смешно это ни звучало. — Капелла посмеялась чему-то своему и повернулась к ней: облитая закатная светом, горящая. Огненно-рыжие волосы воспылали на ней и заиграли новыми красками: другими, не такими, как у Виктории старшей. Эта новая, неизвестная захватила ее, вырвалась на свободу. Оранжевая. Ласка всегда видела эти цвета вокруг людей. И ей было хорошо оттого, что она смогла дать палочке новые ростки. Капелла вдохнула, накапливая мощь: — Мама знала, что я против этого места. И я продолжаю набирать силы. Группировка оппозиционеров образована мной — чтобы однажды все те чудеса и мечты, которые мы сдерживаем рамками законов, «в коконе», как выразилась мама, выплеснулись наружу. Их нельзя сжимать в силках — ими нужно делиться. Мама тоже это знает, но предпочитает бездействовать. Я — наоборот. Я другое поколение, бесстрашное. Ласка округлила глаза. — Тогда Анна Ангел… — Я ее не убивала. Анна Ангел убила себя сама. Несколько моих людей втайне работают в Улучшающем заведении — они же и доставили мне сведения, что там творится. Это они сказали Анне, что будет с ней, когда исправление закончится. Просто так оттуда не выходят. И тогда она загадала мечту — убить себя, как только исправление закончится. Какое-то время они просто смотрели друг на друга. И чем больше скрывалось солнце, тем более чувствовали, как что-то неуловимо меняется. Время истончается, падает по кусочку. — Капелла… что происходит? — Кое-кто загадал однажды страшную мечту. Не замечала? — Капелла улыбнулась. — Мы не взрослеем. Вообще. А я сделаю так, чтобы повзрослели. — Две мечты не могут войти в конфликт… — Ласка нахмурилась, чувствуя, как теряет что-то важное и приобретает нечто странное. Теплое. Она вдруг содрогнулась, села на корточки и закрыла голову руками, как будто это как-то могло помочь. — Не могут. Прости, Ласка, — присела к ней Капелла и мягко обвила руками ее фигурку. — Моя мечта — чтобы мы стали старше. «Ведь только так ты перестанешь угасать». Многогранник не загудел натужно, не взбрыкнул и не показал в себе никакое изменение. Только солнце закатилось за горизонт, уже не высветляя в быстро сгущающихся потемках две фигуры, сжавшиеся посреди дороги из желтого кирпича. Только время в Башне из снов и иллюзий перестало существовать. «Ведь без тебя мне больно дышать».

Другое чудо Нехватка кислорода