Новое начало

Почти девять месяцев пролетели, как один долгий, тёплый вздох. В саду Красного Замка, несмотря на ноябрьский холод, в укромном уголке под навесом, где солнечные лучи ещё цеплялись за последние тёплые минуты дня, сидели Флорис, вдовствующая королева Алисента и королева Хелейна. Вокруг лежали опавшие листья, воздух был прозрачным и острым, но под навесом было почти уютно. Флорис сидела на низкой скамье, кутаясь в меховую накидку; её фигура стала округлой, и даже в этом она казалась грациозной, будто сама природа подчёркивала её достоинство. — Я думаю, он будет с твоим цветом глаз, — задумчиво сказала Хелейна, глядя на Флорис так, словно видела не только её, а и то, что скрыто внутри. — Тёмными, глубокими, будто в них можно утонуть. Но характер у него будет от Эймонда. Упрямый. Алисента чуть улыбнулась, сдержанно, по‑королевски. — Упрямый — это хорошо. В нашем доме мягкость слишком часто принимают за слабость. Пусть он будет твёрдым. Но пусть в нём будет и то, что ты даёшь ему, Флорис: умение слушать, когда другие только приказывают. Флорис тихо рассмеялась, положив ладонь на живот. — А если это девочка? — мягко возразила она. — Может, она будет такой, как Хелейна: видеть сны и понимать то, что другие не слышат. Хелейна наклонила голову, будто прислушиваясь к чему‑то невидимому. — Девочка или мальчик — неважно. Главное, чтобы он или она не боялся темноты. Потому что в темноте иногда говорят самые важные вещи. Алисента вздохнула, чуть нахмурившись, но в этом вздохе не было недовольства — только тяжесть долгих лет и забот. — Пусть он не боится, — тихо сказала она. — Но пусть он научится её использовать. Это тоже искусство. Они замолчали, слушая, как ветер шелестит сухими листьями, и в этой тишине было больше родства, чем в любых клятвах. *** В это время в кабинете короля Эйгона II царила совсем другая атмосфера — тяжёлая, напряжённая, пропитанная запахом старого пергамента и воска. Эймонд сидел рядом с братьями — Эйгоном и Дейроном, — и слушал, как король перебирает жалобы лордов, донесения из Простора и тревожные слухи с берегов Узкого моря. Эймонд отвечал коротко, по делу, не разбрасываясь словами. Его рука лежала на рукояти кинжала — привычка, от которой он не избавлялся даже в кругу семьи. Когда разговор ненадолго стих, Дейрон, всегда более прямой, чем следовало бы, бросил взгляд на Эймонда: — Ты ведь уже придумал имя, верно? Для ребёнка. Эймонд чуть приподнял бровь, будто вопрос застал его не врасплох, а скорее показался излишне личным. — Придумал, — коротко ответил он. Эйгон хмыкнул, откинувшись на спинку кресла. — И не скажешь? — Не скажу, — спокойно ответил Эймонд. — Это не для совета. Это для него. Или для неё. Дейрон усмехнулся, но без насмешки. — Ты всегда был таким. Держишь всё при себе, пока не придёт время. — Время приходит тогда, когда приходит, — ровно ответил Эймонд, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая заставляла лордов вздрагивать в тронном зале. — А до тех пор — есть дела, которые нельзя откладывать. И разговор снова вернулся к дорогам, пошлинам, гарнизонам и письмам, которые приходили с плохими вестями. Но в глазах Эймонда, когда он на мгновение прикрыл их, будто отгоняя усталость, мелькнуло что‑то тихое — ожидание, почти трепет, который он не позволил бы себе назвать вслух. *** Ближе к вечеру Флорис почувствовала, как по спине пробежал странный холодок, а потом — тугую, нарастающую волну боли, которая заставила её стиснуть зубы и вцепиться пальцами в край скамьи. — Флорис? — голос Алисенты прозвучал где‑то далеко и одновременно слишком близко. — Что с тобой? Флорис попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Кажется… — она сделала глубокий вдох, стараясь удержать голос ровным, — кажется, время пришло. Хелейна встала первой, её глаза расширились, но в них не было паники — только ясная, холодная сосредоточенность. — Нужно в покои, — быстро сказала она. — И мейстера. Сейчас. Алисента уже звала слуг, отдавала приказы — чётко, без суеты, так, как привыкла отдавать их всю свою жизнь. Через несколько минут Флорис уже лежала в своих покоях, в комнате, где пахло травами и горячим воском. Мейстер и его помощники двигались бесшумно, но уверенно: расставляли миски с тёплой водой, раскладывали чистые полотна, проверяли ножи и иглы, шептали молитвы Семерым. За дверью собралась семья: Алисента, Хелейна, Эйгон, Эймонд, Дейрон. Они стояли, будто образуя стену между миром и тем, что происходило внутри. Кто‑то сжимал кулаки, кто‑то шептал молитвы, кто‑то просто смотрел в одну точку, не в силах отвести взгляд от двери, за которой решалась судьба. Время тянулось, как расплавленное золото — медленно, тяжело, обжигающе. Когда наконец раздался первый крик — тонкий, резкий, разрывающий тишину, — все в коридоре замерли. Потом кто‑то тихо всхлипнул, а дверь приоткрылась, и мейстер, усталый, но спокойный, кивнул Эймонду: — Можете войти. Только вы. Остальные пусть отдохнут. Ночь будет долгой, а завтра — новый день. Эймонд шагнул внутрь, и дверь закрылась за ним, отрезая его от всего остального мира. В комнате пахло кровью, травами и чем‑то новым — жизнью, только что пришедшей в этот мир. Флорис лежала, бледная, но с глазами, полными света. А на её груди, завёрнутый в тёплое полотно, лежал ребёнок — крошечный, сморщенный, но уже кричавший так, будто собирался заявить свои права на весь Вестерос. Эймонд подошёл, опустился на колени рядом с кроватью, осторожно коснулся пальцем крошечной ручки. Ребёнок тут же сжал его палец — крепко, упрямо. — Привет, — прошептал Эймонд, и голос его звучал непривычно мягко. — Я твой отец. Я буду рядом. Флорис улыбнулась, и слёзы тихо скатились по её щекам. — Он похож на тебя, — прошептала она. — Такой же упрямый. Эймонд хмыкнул, но в этом звуке не было иронии — только бесконечная, тихая благодарность. После родов мейстер и его помощники действовали привычно, но с особой тщательностью. Ребёнка обмыли тёплой водой, прочистили нос и рот, осмотрели, нет ли повреждений, завернули в сухие, тёплые пелёнки. Ему перевязали пуповину и аккуратно обрезали её, обработали место среза настоем трав, чтобы не было воспаления. Потом малыша приложили к груди матери — чтобы он получил первые капли молозива, дающие силу и защиту. С Флорис тоже обращались бережно, но строго по делу: проверили, всё ли вышло, как должно, наложили травяные компрессы, чтобы остановить кровотечение и снять боль, дали тёплое питьё с мёдом и специями, чтобы восстановить силы. Ей велели лежать спокойно, не вставать без нужды, и рядом оставили одну из помощниц мейстера — следить за её состоянием. Когда всё было сделано, мейстер тихо поклонился и вышел. В комнате остались только трое: Флорис, Эймонд и их ребёнок. Ночь накрыла замок, и даже ветер, казалось, стал тише, чтобы не тревожить их покой. Эймонд сел рядом, взял Флорис за руку — впервые за долгое время позволив себе быть не принцем, не воином, не советником, а просто человеком. — Как мы назовём его? — тихо спросила Флорис, глядя на сына. Эймонд посмотрел на ребёнка, потом на неё, и в его единственном глазу отразился свет свечи — тёплый, живой, настоящий. — Валерион, — сказал он. — Пусть его имя будет огнём, который не погаснет. Флорис закрыла глаза, улыбаясь, и впервые за много часов позволила себе расслабиться. — Валерион, — повторила она шёпотом. — Добро пожаловать домой.