an evolutionary theory of the soul

Первые десять лет своей жизни Себастьян слышал только собственные мысли. Следующие десять лет на задворках его сознания время от времени возникал невнятный фоновый шум, взрывающийся статическими помехами. Но если не считать этого и внезапного, необъяснимого желания поесть восковых мелков, не было никаких реальных признаков того, что у него может быть родственная душа. Впрочем, Себастьян не то чтобы обращал на это внимание. Сколько он себя помнил, он был слишком занят попытками пробиться в Формулу-1, чтобы размениваться на старые сказки. К тому же он никогда не встречал никого, у кого была бы родственная душа. Так что уверенным быть он не мог. Поэтому, когда Себастьян впервые слышит мысли своей родственной души, ему двадцать лет, и он слишком молод для того, чтобы едва не схватить инфаркт. Он ужинает с семьей, еще не подозревая, что всего через несколько недель займет место Кубицы и дебютирует в Гран-при. Домашняя еда его матери пахнет восхитительно. Даже квашеная капуста — далеко не самое любимое его блюдо в любой другой день — выглядит настолько аппетитно, что его изголодавшаяся копия чувствует себя достаточно отважной, чтобы переварить это сочетание ферментированной капусты и соли. Ты же не серьезно собираешься это есть, правда? Он вскидывает голову, вздрогнув. Первым делом он поворачивается к брату, который с отвращением смотрит в собственную тарелку. — Что ты сказал? Но Фабиан лишь странно смотрит на него и совершенно точно молчит, когда Себастьян слышит: Я говорю, ты ведь не будешь есть эту капустную штуку? Ты меня слышишь? Да. Тю. И ты меня слышишь. — Себастьян, с тобой все в порядке? — обеспокоенный взгляд матери пронзает его насквозь, и он пугается, что она обо всем догадалась. Что, возможно, она тоже его слышит. Его родственная душа. Себастьян знает теорию. Он слышал истории, передающиеся из поколения в поколение из уст в уста. Родственные души — вещь редкая, особенная. Каприз судьбы, одаривающий лишь самых удачливых, которым суждено разделить связь, что больше самой жизни, и познать любовь, что глубже вселенной. Две души, живущие в мыслях друг друга, способные слышать чужие думы, пока они не встретятся, не влюбятся и не проживут долго и счастливо. По мнению Себастьяна, всё это — полнейшая чушь. — Все хорошо, — отвечает он, не отрывая глаз от тарелки. Сердце бешено колотится в груди, и он делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Аппетит как-то внезапно пропал. Хорошо не будет, если ты это съешь.

***

Моя мама говорит, что ты моя родственная душа. — Господи, блядь! — Себастьян едва не вытягивает из рук стакан. В глубине души он надеялся, что все это ему привиделось, что голоса в голове — следствие сотрясения мозга после какой-нибудь аварии, а не реальный человек, чьи мысли он может слышать. Нельзя говорить плохие слова. И в самой формулировке есть что-то такое, что заставляет его запнуться, напоминая о каждом разе, когда младший брат говорил ему в точности то же самое. Сколько тебе лет? Моя мама говорит, что я не должен делиться информацией с незнакомцами. Этого подтверждения вполне достаточно для того, чего он и боялся: его родственная душа — еще ребенок, скорее всего, не сильно старше Фабиана. Вот уж повезло так повезло. Умная женщина твоя мать.

***

Жюль говорит, что родственные души иногда целуются. Себастьян уже привык к спонтанным вторжениям своей родственной души, пусть даже они происходят крайне редко. Он чувствует легкое покалывание в верхней части позвоночника — словно предупреждающий знак перед тем, как голос неизбежно ворвется в его голову. Впрочем, он до сих пор не понял, как закрыться от своей родственной души. Но если пацана игнорировать, он становится невыносимо занудным, так что Себ усвоил: лучше немного ему подыграть. Кто такой Жюль? Он мой крестный. Целоваться — это гадость. Себ усмехается, откладывая книгу, которую читал. Ага. Обещай, что никогда не будешь меня целовать. Обещаю. Ты мне нравишься.

***

(2008) Он стоит на верхней ступени подиума в Монце, проливной дождь смывает с его лица шампанское и слезы. Толпа внизу ревет, не обращая внимания на жуткую погоду. Скандирование его имени смешивается с чередой благоговейных «Grazie ragazzi», срывающихся с губ Себастьяна, когда он поднимает свой трофей. Он надеется, что это эхо долетит до самой Фаэнцы. Ты счастлив. Себастьян даже не знает, как тот это понял, но почему-то его родственная душа чувствует их связь гораздо тоньше, чем сам Себастьян. Я сегодня кое-что выиграл. Что ты выиграл? Гонку. Его первая победа в Формуле-1. Сердце так сильно раздувается от гордости, что ему тесно в груди. Осознание того, что он совершил, еще толком не дошло до него. Я тоже иногда гоняюсь с друзьями. Волна нежности окатывает тело Себастьяна, смешиваясь с восторгом и усталостью, которая медленно начинает проникать в кости. Это напоминает ему о светловолосом мальчишке с брекетами, который начал заниматься картингом в три года и рос, равняясь на Айртона Сенну и Михаэля Шумахера, мечтая о том, что в один прекрасный день именно он окажется на вершине подиума. Мальчишка, чьи самые смелые мечты только что сбылись. Ты часто выигрываешь? Каждый раз.

***

(2010) Со временем Себастьян учится перекрывать связь. Это требует определенных усилий и концентрации, но он приучил себя блокировать покалывание в позвоночнике до тех пор, пока оно не превращается в глухой зуд, который легко игнорировать. «Связь душ» — так это называют. Скорее, досадная помеха. У него есть другие дела, на которых нужно сосредоточиться, вещи поважнее. И он не может позволить себе совершить ошибку. В мире нет другого чувства, способного сравниться с упоением скоростью в болиде Формулы-1, с азартом борьбы за титул чемпиона мира, и все это сводится к битве четырех пилотов под огнями Абу-Даби. Себастьян пересекает финишную черту с сердцем, полным надежды. Секунды растягиваются, словно годы, пока в его наушнике звучит улыбающийся голос Рокки: «Просто подожди, солнышко. Просто подожди». С него хватит ожиданий. Ты снова что-то выиграл. Да. Я чувствую. Разве ты не должен радоваться? Я радуюсь. Мне кажется, я сейчас заплачу. Я уже плачу. Ты странный.

***

(2012) Себастьян уже выигрывает два чемпионата мира, прежде чем начинает понимать, что чувствует его родственная душа. В перерыве между гоночными неделями он находится дома, чинит свой велосипед и всё еще наслаждается восторгом от своей недавней победы в Бахрейне, когда чувствует, как его сердце необъяснимо сжимается от чистейшего, безудержного раздражения. Он в замешательстве уставляется на отвертку в своих руках, и мысль материализуется в голове раньше, чем он успевает осознать, что делает. Что случилось? Оу. Это ты. Себастьян не то чтобы собирался тянуться через душевную связь, но всё же изумление его родственной души кажется ему немного забавным. Да, а кто еще это мог быть? Извини, просто… ты никогда раньше не начинал разговор первым. Ну да. Себастьян пока так и не разобрался, как вообще работает вся эта чертовщина. Я почувствовал, что ты злишься. Что произошло? Самое забавное, что злость, которую он ощущал до мозга костей, теперь исчезла, сменившись мягким приливом тепла и умиротворения. Ничего, просто инцидент.

***

(2015) Иногда чувства, захлестывающие через душевную связь, становятся настолько всеобъемлющими, что трудно отличить эмоции родственной души от собственных. Ты веришь в жизнь после смерти? Плечо Себастьяна едва не проседает под полированным деревом гроба; всё его тело раздавлено этим почти атлантовым усилием — нести на себе тяжесть разбитых мечтаний, жизни, вырванной из мира слишком рано. Вопрос застает его врасплох, пока он пытается разобраться в мешанине мыслей, грохочущих в голове. И Себастьян не может позволить себе роскошь размышлять о подобных вещах. В каком-то смысле это правда: любой гонщик, который хоть раз садился в болид Формулы-1, готов принять смерть. Но только свою собственную, никогда — чужую. Я не знаю. Но мне нравится думать, что неважно, куда ты уходишь после смерти. Что пока в мире есть кто-то, кто тебя помнит, ты остаешься здесь, с ними, еще ненадолго. Солнце сияет ярким ореолом в небе над Ниццей, осушая слезы на лицах скорбящих; имя Жюля Бьянки тихо напевается, словно сладкая баллада, плывущая в теплом летнем ветре. Кажется, я понимаю, о чем ты. Возможно, ты прав. Может быть, те, кто умирает, не смотрят на нас с небес, а находятся прямо здесь, на Земле, продолжая жить в той любви, которую они оставили после себя. Может быть, их души могут жить вечно таким образом. По крайней мере, мне хочется в это верить. Грудь Себастьяна сжимается, когда он всматривается в скорбные лица тех, чьих жизней коснулся Жюль, — неопровержимое доказательство любви, не знающей границ земной материи. Любви, которая существует вечно. Мне тоже хочется в это верить.

***

Он знает, что шансы на титул ускользают сквозь пальцы, а его первые усилия в качестве гонщика Ferrari оказываются недостаточными для завоевания пятого чемпионства. Он говорит себе быть терпеливым, что его момент обязательно вернется, но груз несбывшихся ожиданий тяжелым бременем ложится на плечи. Он ничего не может с собой поделать — это в его природе — его разум прокручивает каждую мелкую ошибку, которая могла стоить ему очка, подвергая сомнению каждое движение и решение, которое он когда-либо принимал в гонке. Пожалуйста, потише. Ты это мне? Да. Потише. Ты слишком громко думаешь. Ты в плохом настроении. У меня похмелье. И ты меня просто убиваешь. Почему у тебя похмелье? Ходил праздновать. Что праздновал? Мне только что исполнилось восемнадцать. С днем рождения! Спасибо. А теперь замолчи. Я знаю безотказное средство от похмелья, могу рассказать, если хочешь. О боже. Два сырых яйца, одна банка Red Bull... Пожалуйста, перестань говорить. Вкус не очень, но помогает каждый раз. Надеюсь, тебя от этого не тошнит. Но это вряд ли была бы моя вина, верно? Ты такой зануда. Ты мне тоже нравишься.

***

(2016) Приятно время от времени возвращаться в картинг, просто чтобы ощутить этот приятный укол ностальгии, разливающийся по телу. И это всего лишь одно из мероприятий Академии Ferrari, больше полезное для молодых гонщиков, чем для Себастьяна, но он бы солгал, если бы сказал, что плохо провел время. Ты пытался со мной поговорить? Нет. По крайней мере, Себастьян так не думает. Эта штука сегодня была очень настойчивой. Ну, знаешь, это жужжание? В нижней части шеи? У тебя тоже так бывает? Себастьян ласково усмехается тому, как его родственная душа говорит о связи, будто о мобильном телефоне. Да, у меня тоже. Почему ты ничего не сказал? Я был занят. Оу. Я сегодня встретил своего кумира. Он чувствует головокружительный восторг, передающийся через связь, и это чувство находит отклик в самом Себастьяне. Он хорошо помнит день, когда встретил Михаэля. Люди всегда говорят, что не стоит встречать своих героев, но в этом плане жизнь была добра к Себастьяну. Он хороший человек? Лучший в мире.

***

С днем рождения. Ты помнил. Мне говорят, у меня хорошая память. Так и есть. Спасибо.

***

Проблема наличия родственной души заключается в том, что ты никогда по-настоящему не привыкаешь к наплыву чужих чувств, которые обрушиваются через связь в самые неожиданные моменты. Себастьян лежал в постели, пытаясь побороть очередной приступ бессонницы, вызванной излишними размышлениями, когда внезапное возбуждение сбило его с ног, словно товарный поезд. И дело не в том, что ему, двадцатидевятилетнему мужчине, у которого нет времени на отношения, чужды редкие вспышки похоти, — просто обычно это не сопровождается такими отчетливыми мысленными образами… груди? Тебе нравятся девочки! Какого хрена? А ну брысь отсюда. Он бы с радостью. Но Себастьян не может постоянно идеально контролировать их ментальную связь. Если бы мог, то это была бы именно та ситуация, которой он постарался бы избежать. Ты смотришь порно? Нет! Серьезно, свали из моей головы. Оу. Ты занимаешься сексом. Да. А теперь оставь меня в покое. Первый раз? Чувак. Ладно, извини, оставляю тебя заниматься своими делами. Пока. Не забудь про презервативы! Он знает, что связь не закрыта, он всё еще чувствует покалывание в позвоночнике, но изо всех сил старается тупо смотреть на ближайшую стену, сохраняя разум пустым. Ей не помешал бы новый слой краски — стене. Цвет яичной скорлупы выглядит болезненным даже в полумраке. Возможно, он сможет перекрасить её сам, когда закончится сезон. Он чувствует, как душевная связь вибрирует по нарастающей, и ее всё труднее игнорировать с каждой минутой, отчего у него слегка перехватывает дыхание. Думай о краске для стен, Себастьян, — да, надо обязательно спросить у отца, где он взял тот красивый оттенок индиго, в который покрасил гостиную. Ему кажется, это действительно могло бы связать комнату воедино. Так же внезапно, как чувство хлынуло через связь, оно прекращается. К огромному облегчению Себастьяна. Ты ведь всё еще здесь, правда? К несчастью. Ага. Так быстро вернулся? Я тебя ненавижу.

***

Мальчики мне тоже нравятся. Просто чтобы ты знал. Хорошо. Я не хотел, чтобы у тебя сложилось неправильное впечатление. Себастьян понимает, к чему клонит его родственная душа, но это кажется неправильным. Ты мне ничего не должен. Знаю. Мы даже не встречались. Знаю. Но мы родственные души. Он говорит это так, словно это обязательно должно что-то значить. Как будто идея о том, что родственным душам суждено стать возлюбленными, — это какой-то неизбежный рок. Ты ведь веришь в родственные души, правда? По правде говоря, Себастьян не особо задумывался о том, что означает их связь. Раньше ему никогда не казалось правильным думать о своей родственной душе в таком ключе. Он всегда был против идеи, что его жизнь может быть предопределена кем-то, кроме него самого, — записана на звездах или подчинена какому-то другому глупому романтическому представлению подобного толка. Он слишком много работал ради своих достижений, чтобы позволить приписать их простой прихоти судьбы. И как бы ему ни хотелось ранить чувства своей родственной души, в конце концов, несколько дерзких мысленных разговоров всё равно едва ли заменят полноценные отношения. Ты сомневаешься. Извини. Всё сложно. Понятно.