la destruction

Ткани. Запонки. Подолы платьев. Маленький мальчик пулей проносится через банкетный зал и исчезает за шелковой шторой. Вокруг - звон бокалов, золотистый свет и женский смех. — Господин, хватит так носиться, – выговаривает нянечка. – Вы либо себя покалечите, либо кого-нибудь собьёте с ног. Из-за шторы выглядывает тёмная макушка: волосы уже взлохмачены, щёки раскраснелись. Мальчик семенит к няне, чтобы та ласково погладила его по голове, потрепала за щёки и поправила задравшуюся футболку. — Миён, скажи, почему мы вообще здесь? – тянет он с тоской в голосе. – Я как на выставке. Все смотрят, нахваливают и будто собираются купить. — Чонгук, мой маленький принц, сегодня годовщина свадьбы твоих родителей. Они решили отметить в узком кругу, но, как ты понимаешь, понятие «узкий» у них… очень растяжимое. В этот вечер пригласили даже родственников из Испании и Англии. Десять лет брака, замечательный сын, подрастающий наследник. Семья Чон уже много десятилетий кичится славой и статусом: акционеры, банкиры, лучшие врачи страны. Они - про деньги, про величие, про власть. Чонгук не выбирал в этой семье появиться, не желал всей этой мишуры и уж точно не хотел расти без мечты, плясать под дудку родителей. Он просто умудрился родиться не в той колыбели. С первых его слов Чонгука учили быть жёстче с прислугой, хорошо учиться, не ввязываться в передряги - любая неприятная статья в прессе могла обернуться скандалом. Он должен быть идеальным. Он - единственный наследник. Для общества - сын, растущий в любви родителей. Чонгук улыбается, когда велят, говорит по заученным скриптам, ходит на кружки, занимается музыкой, занимает первое место в рейтинге среди всех параллельных классов. — Дорогие родные, друзья и коллеги, – раздаётся из центра зала. – Мы с Хэвон искренне благодарим вас за время, которое вы нам подарили сегодня. Десять лет назад, стоя у алтаря, я и представить не мог, с каким трепетом буду вспоминать тот день. Тогда я обрёл семью, любящую жену, а через два года она подарила мне самый ценный подарок - нашего любимого сына. Зал наполняется умилёнными вздохами и редкими всхлипами старшего поколения. Чонвон, глава семьи, встаёт за спиной супруги, и они вместе подзывают мальчика к себе. — Можем ли мы любить кого-то больше себя? Больше карьеры, денег, власти? – продолжает отец, присаживаясь перед Чонгуком на корточки. – Когда появляется человек, в котором живёт частичка тебя, поверьте, каждый родитель развязал бы малые и большие войны, лишь бы его ребёнок рос в мире и ни в чём не нуждался. Сын, мы с мамой обещаем: мы сделаем всё, чтобы ты не знал ни проблем, ни горя, ни разочарований. Зал взрывается овациями. Купленные отцом фотографы щёлкают затворами: вот Чонгук обнимает и чмокает мать в щёку, вот его сжимает в объятиях отец. Гости подходят поздравлять, восхищаются идеальной семьёй. Никто не замечает, как Чонгук снова растворяется в воздухе. Он уходит на нижний этаж к другим детям. Делает вид, что увлечён разговорами о машинках и музыке. И только няня Миён стоит рядом, подбадривая взглядом и тихо обещая, что этот вечер скоро кончится. Проходит час, может, чуть больше. Наконец к нему подходят и просят собираться: родители насладились вниманием, отыграли свои роли и готовы уезжать обратно в Сеул. Его провожают к машине, проверяют ремни, ещё раз осматривают автомобиль, и они трогаются. — Неужели так сложно было один вечер не отходить от нас и хотя бы притвориться воспитанным ребёнком? – Чонвон ослабляет галстук и оборачивается к заднему сиденью. – Мы настолько плохо к тебе относимся, что ты даже разу не смог вести себя нормально? Чонгук сжимает подол рубашки, закусывает губу, пытаясь прогнать страх. Он уже знает: ничего хорошего дома его не ждёт. — Что я сделал не так, отец? – тихо отвечает он. – Ты просил улыбаться - я улыбался. Просил не отходить во время речи - я не отходил. — Я просил тебя об одном, – голос отца низкий, вязкий, как смола, но в нём уже тлеет что-то опасное. – Один вечер. Один грёбаный вечер показать им, что мы для тебя существуем. Что ты не просто носишь наше имя и пользуешься привилегиями, а хоть что-то ценишь. И что я увидел? Чонгук молчит. Сжимает пальцами край рубашки так, что костяшки белеют. — Я спросил: что я увидел? – рявкает Чонвон, и мальчик вздрагивает всем телом, будто его ударили. — Я… я стоял рядом, – голос Чонгука ломается на первой же ноте. – Ты просил улыбаться - я улыбался. Ты просил… — Ты сбегал! – отец бьёт ладонью по передней панели машины, и звук врезается в тишину салона как выстрел. – Каждые пять минут тебя не было. Нам с матерью приходилось врать - врать, понимаешь?! - взрослым людям, почему наследник семьи Чон не соизволил с ними поздороваться. Ты опозорил нас перед всеми. Перед родственниками. Перед партнёрами. Он оборачивается - резко, до хруста в шее, и смотрит на сына так, будто видит перед собой чужого, враждебного человека. — Ты, маленький ублюдок, ничего не ценишь. Ты не ценишь дом, в котором живёшь. Не ценишь деньги, которые мы тратим на твоё будущее. Не ценишь мать, которая выносила тебя девять месяцев и теперь рыдает по ночам, потому что её сын вырос неблагодарной тварью. — Я не… — Закрой уже свой рот наконец! – Чонвон уже не говорит - он выплёвывает слова, и каждое жжёт, как кислота. – Я всё слышал. Твои вечные: «почему я должен», «я не хотел», «я не выбирал». А кто, по-твоему, выбирает? Ты думаешь, я хотел быть тем, кто тащит на себе эту семью? Думаешь, я просыпаюсь с улыбкой от мысли, что каждый мой шаг проверяют сотни глаз? Он замолкает на секунду. Тяжело дышит. В салоне пахнет дорогим одеколоном и злостью. — Если раньше я был к тебе снисходителен в силу возраста, сейчас забудь. Ты повзрослел. А взрослые не прячутся за шторки, когда от них ждут приличий. Взрослые отвечают за свои поступки. И если ты думаешь, что я позволю тебе и дальше плевать на семью, – он почти шепчет, но в этом шёпоте больше угрозы, чем в крике, – ты глубоко ошибаешься. Я сделаю из тебя человека. Даже если для этого придётся сломать тебя целиком. Тишина. Густая, как кровь. Чонгук не дышит. Смотрит в одну точку на спинке переднего кресла, и слёзы уже не текут. Они застряли где-то глубоко, комком, который нельзя проглотить. Мама молчит. Только тихо выдыхает, знает, что перечить бесполезно. Они все лишь детали одного механизма, и если отец захочет, он сломает каждую, заменит, пересоберёт под себя. Домой доезжают в гробовом молчании. Чонгука отводят в детскую. Форма, выстиранная и отглаженная уже висит на спинке стула. Завтра в школу, завтра снова быть идеальным. — Спокойной ночи, господин Чон. – шепот за дверью и тихий щелчок. Никто не услышит в этой части дома детских разочарованных всхлипов и приглушенного подушкой завывания.  Стены не слышат. Стены - это декорации. За ними пустота, потому что кукла не плачет, когда гаснет свет. Кукла вообще ничего не чувствует. А если и чувствует, то только в темноте, когда никто не видит, и никто не запишет это в сценарий на завтра. Он не выбирал семью, в которой хотел бы родится, но он почему же именно он должен быть отражением своего тронутого на все идеальное отца?  Годы до самого совершеннолетия не были для Чонгука ни гладкими, ни тёплыми. С пятнадцати отец добавил к подростковой нагрузке мелкие поручения по фирме. Ошибки не прощались. Наказания следовали за ними быстро и без предупреждения. Теперь белые рубашки с запонками скрывали карту, которую отец рисовал методично, без лишних слов: ожоги, которые долго не заживали и саднили при каждом движении; царапины, оставленные пряжкой; глубокие синяки, пульсирующие тупой болью даже в тишине. Чонгук научился застёгивать пуговицы, не глядя в зеркало. Слишком страшно было увидеть себя настоящего. Он знал, как пахнет йод и засохшая кровь, смешанная с дорогим одеколоном, которым он пытался заглушить этот запах перед выходом в люди. Каждая неосторожная фраза в сторону отца позже отзывалась в теле - не сразу, а через несколько часов, когда наказание находило его. В памяти навечно застряли звон разбитой тарелки, глухой удар кулака о стену рядом с головой, собственный сбитый вдох, когда воздух резко покидал лёгкие. И голос матери - высокий, ломкий, умоляющий: «Чонвон, прекрати! Ты его убьёшь!». Голос, который всегда тонул в хрусте посуды и тяжёлом дыхании отца. Чонгук запомнил, как дрожат пальцы после того, как отец отпускает его шею. Как во рту появляется металлический привкус, а перед глазами - помехи, и нужно моргать, моргать, чтобы они исчезли, иначе упадешь и тогда будет только хуже. Отец обещал ему воспитание. Он сдержал слово. Где-то с тринадцати лет у Чонгука начались первые сбои. Сначала это было просто чувство - странное, будто он смотрит на себя со стороны. Как будто внутри него живёт кто-то другой, кто наблюдает за происходящим через толстое мутное стекло. Он мог стоять посреди класса, слушать учителя, кивать в нужных местах, а сам при этом парить под потолком, глядя на свою же макушку и безупречно выглаженный воротник. Это пугало. К пятнадцати годам, он переставал чувствовать своё тело во время наказаний. Просто отключал его, как ненужный прибор, и уходил глубоко внутрь. Там было тихо и темно, там его никто бил. К шестнадцати добавились ночные кошмары. Они приходили редко, но когда это случалось - выжигали его изнутри. Чонгук просыпался в холодном поту с криком, который застревал в горле. Сердце колотилось где-то в ушах, в висках, в кончиках пальцев. Чон начал путать сны с реальностью. Он шарил руками по одеялу, проверяя, реальна ли ткань, настоящий ли воздух, дышится ли вообще. Часто он сомневался. Мир вокруг казался картонным декорациями, которые кто-то расставил специально для него. А он - единственный актёр, который забыл свои реплики. Со временем Чонгук перестал доверять собственным ощущениям. Он мог сидеть на лекции, чувствуя, как отцовский ремень всё ещё горит на спине, хотя прошло уже три дня. Мог слышать звон разбитой посуды в полной тишине. Просто так, без причины, на ровном месте. Мог смотреть в зеркало и не узнавать человека напротив. Кто это? Тёмные круги под глазами. Пустой взгляд. Чужая улыбка, которая не доходит до уголков губ. Он водил пальцами по стеклу, пытаясь стереть это лицо, но оно оставалось. Всегда оставалось. Самым страшным были моменты, когда он переставал чувствовать боль. Не ту, которую наносил отец, а настоящую. Он мог обжечься о горячую кружку и не отдёрнуть руку. Мог порезаться и смотреть на выступающую кровь с холодным любопытством, как на чужой эксперимент. В эти секунды он задавался вопросом: существует ли он вообще? К концу школы Чонгук уже не мог отличить себя настоящего от себя вымышленного. Он больше не спрашивал. Он просто существовал. По инерции, по расписанию, по сценарию, написанному чужими руками. Старшая школа осталась позади, и Чонгук поступил на юридический. Родители были довольны. Сын выполнял план. Учился на адвоката, защищать обиженных. Все свои мысли и переживания, которые не удавалось озвучить, он записывал в дневник, который всегда носил при себе. Рассказывал ему о трудностях, о боли. Вот он - невероятно богатый ребенок. Все ведь мечтают об этом, но готов ли кто-нибудь разделить его судьбу?  Впервые липкие мысли посетили его в двадцать. Это случилось не с отцом. Не с матерью. С совершенно посторонним человеком. Чонгук возвращался домой после вечерней лекции. Уже темнело, Сеул мигал огнями, в ушах всё ещё гудел голос профессора. Он шёл по узкому переулку, к соседней улице, на которой припаркован его автомобиль. Ключи, словно нарочно выпали из кармана, он наклоняется за ними и видит его. Мужчина. Лет тридцати семи. В дешёвом пальто, с бутылкой в бумажном пакете. Он стоял у стены, шатался и что-то бормотал себе под нос. Пьяный. Беззащитный, одинокий. Чонгук замер. Он смотрел на этого мужчину и чувствовал странное, почти животное любопытство. Глаза задержались на шее - открытой, бледной, беззащитной. На том месте, где бьётся пульс. Чонгук видел, как двигается кадык, когда мужчина сглатывает. Видел тонкую кожу, натянутую над веной. Видел, как легко было бы... Он отшатнулся. Сердце заколотилось где-то в горле. Мысль обожгла, как удар током. Что он только что подумал? Он хотел наброситься на незнакомого человека? Просто так, без причины, без злости, без логики? Но пальцы уже сжались в кулаки. А внутри разливалась та самая горячая волна эйфории. Он отошёл на несколько шагов, заставил себя повернуть голову и уйти. Дошёл до машины и его руки задрожали, вновь выронив ключи.  Не от страха. От желания. Ночью он не спал. Лежал в кровати и прокручивал в голове тот переулок. Те глаза. Ту шею. Он представлял, как подходит ближе. Как сжимает пальцы. Как чувствует, как пульс замедляется под его руками. Как тело становится тяжёлым. Как глаза стекленеют. И вместо ужаса он чувствовал только возбуждение. Холодное, скользкое возбуждение.  Он сел в кровати, тяжело дыша. В голове звенело. Это был не сон. Это была реальность. Он хотел убить человека. Не отца. Не того, кто заслужил. Совершенно случайного прохожего, который ничего ему не сделал. Он крутил в голове эту мысль и сам у себя спрашивал, откуда такое решение. «Потому что он слабый. Потому что я мог. Потому что никто не узнал бы. Потому что это был мой выбор - и ничей больше. Первый раз в жизни, когда я сам что-то решаю». Чонгук достал блокнот и записал:  «Я хочу убивать чужих. Тех, кого не жалко. Тех, о ком никто не вспомнит. Не из мести. Не из гнева. Просто потому, что это даёт мне ощущение власти. Настоящей. Чистой. Безусловной. Когда я решаю, кому жить - я перестаю быть игрушкой. Я становлюсь тем, кто играет.» Подумав немного, добавил: «Никогда не трогать тех, у кого есть имя. Только тех, кого никто не вспомнит. Тех, кто исчезнет без следа, как грязь с ботинка.» А под ним приписка, сделанная дрожащей рукой, почти неразборчиво: «Я не хочу этого. Но я хочу этого больше всего на свете. Я больше не знаю, кто я.» И это была правда. Потому что Чонгук, который боялся отца, и Чонгук, который стоял в тёмном переулке этим вечером, глядя на чужую шею, были двумя разными людьми. И он не знал, кому из них принадлежит это тело. Но одно он знал точно: он больше не жертва. Теперь у него была сила. И он собирался её использовать.