la destruction

Густой клуб дыма заполняет комнату, смешиваясь с первыми лучами рассвета. Чонгук нарочно открыл все окна и распахнул шторы, чтобы из помещения выветрились все запахи, кроме табачного. Он сидит в кресле, зажав сигарету губами и рассеянно покручивая в правой руке брелок с ключами. Сегодня ему удалось выследить свою первую жертву. Горький привкус предвкушения оседает на языке, распаляя в душе невероятный азарт. Он вынашивал эту мысль больше года, перебирал в памяти всех, кто встречался ему на жизненном пути, и наконец наметил цели. Ли Хэвон учился с ним в подготовительной школе. Их родители были конкурентами, но семья Ли с треском провалилась, когда решила выйти на чёрный рынок слишком рано и занялась наркотиками. Хэвон, в сущности, парень неплохой. Теперь. Раньше, в детстве, он всегда косился на Чонгука и при любой возможности напоминал, что однажды станет богаче и успешнее его. Родители Чона тогда вгрызлись в сына, требуя превосходства во всём. Получалось слабо: Чонгук по натуре гуманитарий, а Хэвон — математик до мозга костей. В точных науках он уступал ему вплоть до третьего класса, где они, кстати, учились тоже вместе. Позже родители Хэвона обанкротились, переехали в Тэгу и занялись фермерством. На публике не появлялись, набрали бешеных кредитов и теперь с трудом сводят концы с концами. Сам Хэвон так и не получил образования — родители просто не смогли бы вытянуть его учёбу на врача, как мечтали изначально. Чонгуку потребовалось несколько недель, чтобы напрячь все свои обширные связи и выяснить, чем Ли занимался всё это время. Нашлись и пара гнусных комментариев, оставленных когда-то в сети: «Семья Чон Груп — такая отвратительная, посмотрите, как неестественно они выглядят в интернете» «Вы видели, как они относятся к своему сыну? Растят его, как свинью на убой. Он что, обязательно вырастет мудаком?» Всё верно, Хэвон. Только вырастет он далеко не мудаком. Кажется, хуже. Чонгук выяснил, что на днях Хэвон должен приехать в Пусан за автомобилем, выставленным за копейки за ненужностью. Сделка состоится вечером шестого июня, после чего у Хэвона забронирована пара ночей в мотеле, чтобы подготовить машину к дороге. Он докуривает сигарету, тушит её в пепельнице и переводит взгляд на дневник. Нужно внести несколько записей. «Восьмого июня я наконец испробую то, о чём давно мечтал. Желудок скручивает в предвкушении. Впрочем, пока не ясно: возможно, это спазмы от страха, что мой план с треском провалится». ‘ В назначенный день Чонгук берёт с собой заранее подготовленных людей. Он заплатил им огромные деньги за молчание о сегодняшнем вечере. Они садятся в старый «Хёндай» и едут к нужному месту, где будут караулить Хэвона. Ждать приходится недолго. Тридцать минут стоянки — и на дороге появляется довольный парень. Волосы выжжены дешёвой краской, одежда хоть и выглядит опрятно, но явно заношена. На лице счастливая улыбка: он так давно мечтал о личном средстве передвижения и работал последние полтора года, чтобы его купить. Ли выгоняет из гаража жёлтую «Тойоту» и направляется прямиком в автомастерскую на соседней улице. Та встречает его пустотой: Чонгук заранее позаботился, чтобы там никого не было. После пары бесполезных ударов в дверь Хэвон всё же решает набрать номер, указанный на воротах на случай экстренных ситуаций. Телефон в руке Чонгука приятно вибрирует. — Алло, добрый день, — доносится голос Хэвона в трубке. — Я уже десять минут целуюсь с закрытой дверью. Подскажите, пожалуйста, вы сегодня вообще работаете? — Добрый день, — прочистив горло, отвечает Чонгук. — Простите, я отошёл ненадолго. Неловко об этом говорить, но в нашей мастерской буквально негде сходить в туалет. Подождите ещё пару минут, я подойду. Звонок обрывается. Чонгук натягивает ворот водолазки повыше и опускает козырёк кепки на глаза. Убедившись по экрану открытого ноутбука, что камеры на этой улице выведены из строя, он выходит из салона и ступает из тени, чтобы поприветствовать своего «клиента». — Добрый день, ещё раз прошу прощения за ожидание, — быстрой походкой он доходит до двери и открывает её ключом. — Сами понимаете, придавило – аж сил не было. — Ну что вы, все мы люди, — одобрительно кивает Хэвон и заходит в помещение.  Пахнет старым машинным маслом, в яме валяется куча пивных бутылок, отвертки и банки с засохшей краской разбросаны в углу. За этим местом явно не следят и вообще непонятно, как оно до сих пор работает. Чонгук морщит нос и в предвкушении сжимает ладони.  Хэвон загоняет «Тойоту» в бокс. Лампа под потолком моргает и заливает помещение тусклым жёлтым светом. — Мне бы проверить эту малышку, — Хэвон выпрыгивает из машины, хлопает дверцей. — Только купил, не уверен, что смогу на ней доехать до Тэгу. Я в мотеле неподалёку, хотел бы пораньше выехать. Чонгук медленно подходит к воротам. Тянет за ручку. Железо с грохотом закрывается. Хэвон оборачивается. Взгляд скользит по фигуре, по козырьку, по скулам. — Эй, вы чего? — голос теряет дружелюбие. — Там же светло было, зачем закрывать? Чонгук снимает кепку. Медленно. Кладёт на верстак. — Узнаёшь меня? Хэвон щурится. Лицо его начинает бледнеть, глаза расширяются – тот самый момент, когда узнавание ударяет в живот. — Чонгук? — шепчет он. — Ты… что ты здесь делаешь? — Работаю, — Чонгук криво улыбается. — Как видишь. — Слушай, — Хэвон щурится, делает шаг назад, — мы же не виделись сто лет. Но я все же продолжал видеть новости о твоей семье. Ты просто не можешь тут работать.  Чонгук качает головой. Он чувствует, как внутри разрастается что-то тягучее и горячее, как смола. Год он шёл к этому моменту, перебирал лица, пересчитывал обиды, и вот оно — перед ним, живое и медленно бледнеющее от страха. Неужели он никак не поймёт? Два года родители в меня вгрызались, потому что я был хуже. Потому что он был лучше. Математик до мозга костей, да, Ли? А я гуманитарий, мусор, который даже проценты в уме не посчитает. И каждый чёртов день ты улыбался мне и говорил: «Не расстраивайся, Чонгук, может, ты хотя бы дворником станешь, если провалишься на экзаменах и родители не захотят тебя тянуть». — Ты помнишь, что писал в интернете? — голос Чонгука низкий, спокойный. — Про моих родителей. Про меня. Хэвон напрягается, но пытается улыбнуться — нервно, жалко. — Чонгук, ну кому это вообще важно? Это же просто слова. Я был подростком, выпендривался. Не принимай на свой счёт, мы же… — Ты написал: «Растят, как свинью на убой. Он что, обязательно вырастет мудаком?» — Чонгук перебивает, чеканя каждое слово. — Я запомнил. Хэвон замолкает. Рот открыт, дыхание сбивается. Он переводит взгляд с Чонгука на закрытые ворота, потом обратно. — Чонгук, ты из-за этого злишься? Прости меня, ладно? Это все детские дурости. Я напишу опровержение, я публично извинюсь, я всё что хочешь. У меня мама больна, слышишь? Она лежит, и я единственный, кто… — Я знаю, — Чонгук подходит ближе. — Я всё про тебя знаю. Кредиты, ферма, мама. Ты даже врачом не стал, хотя должен был. Жалкий, да, Хэвон? А хотел быть богаче меня. Хэвон пятится, упирается спиной в стену. Глаза бегают. Руки дрожат. — Чего ты хочешь? Денег? Я отдам всё, что есть. У меня немного, но… — Мне не нужны твои деньги, — Чонгук берёт с верстака монтировку. Короткая, тяжёлая, с загнутым концом. Он сжимает пальцами холодный металл. Вот она. Настоящая. Не дневник, не планы в голове, а вес в руке. Ты думал, я просто мелкий неудачник, да? Ты считал, что я вырасту ничтожеством. А вырасту я тем, кто перережет твоё жалкое существование. Ты первый. Скорее всего не последний. Но ты – самый важный, как первая подаренная игрушка ребёнку. — Не надо, — Хэвон начинает дрожать всем телом. — Чонгук, пожалуйста, я… — Ты сказал: «Он станет мудаком». — Чонгук качает головой. — Нет, Хэвон. Хуже. Хэвон пытается нырнуть в сторону — рефлекс, животный страх. Чонгук не даёт. Один шаг, и монтировка врезается в колено. Хруст режет слух: влажный, громкий, как сухая ветка. Хэвон орёт, но звук переходит в мокрый булькающий всхлип, он падает на бетон, хватаясь за ногу. Одно движение, и ты уже не убежишь. Я хочу, чтобы ты чувствовал это. Каждую секунду. Как я чувствовал каждый день, когда возвращался домой в страхе, потому что ты забрал все пятёрки. Родители говорили: «Будь как Хэвон». А теперь ты просто кусок мяса на полу. Второй удар приходится в плечо. Ключица ломается с глухим хряском. Хэвон пытается выставить руку, но бесполезно. Третий бьет в челюсть. Зубы разлетаются по бетону, как белые камешки. Кровь заливает подбородок, течёт на шею, на пол. Хэвон мычит, пытается сказать что-то, но слова тонут в крови. — Ты хотел быть богаче, — Чонгук наклоняется, голос ровный, почти ласковый. — Теперь ты просто дешёвое мясо. Четвёртый удар , финальный, в висок. Голова дёргается, глаза закатываются. Тело в конвульсии вздрагивает и затихает. Тишина. Только капли падают с монтировки на бетон.  Чонгук стоит над ним. Тяжело дышит. В ушах — гул, но внутри — пустота. Тёплая, тягучая пустота, которая не хочет заполняться. Он бросает монтировку. Металл звякает о пол — резко, пусто. Чонгук смотрит на руки. Они не дрожат. На джинсах вырисованы брызги крови. Ботинки тонут в луже, которая расплывается под головой Хэвона. Ни тошноты. Ни страха. Только странное, горячее удовлетворение на дне груди. Надо записать в дневник. «Восьмое июня. Всё прошло по плану». Или нет. Не стоит. Некоторые вещи не для бумаги. Он достаёт телефон, пишет одно предложение: «Готово. Уберите» Убирает. Закуривает, пальцы слушаются его идеально. Толкает носком ботинка руку Хэвона. Она безвольная лежит, еще теплая.  — Больше не человек, — говорит он тихо, сам себе. — Вещь. Чонгук открывает ворота. Снаружи свежо, ветер разгоняет запах крови и масла. Он затягивается, смотрит в серое, тяжёлое небо. Всё. Я сделал это. Я стал тем, кого ты боялся. Нет… Тем, кого ты создал. Он роняет пепел на асфальт и добавляет: — Хуже, чем мудак, получается.  Чонгук стоит у ворот, докуривает сигарету. Пальцы всё ещё спокойны. Он смотрит на дым, растворяющийся в сером небе, и чувствует только одно — пустоту. Ту самую, которую он ждал год, а теперь она пришла и поселилась где-то под рёбрами. Из-за угла выруливает старый «Хёндай». Тот самый. Машина глушит двигатель в двадцати метрах, не подъезжая ближе. Дверцы открываются одновременно и выпускает троих. Крупные, молчаливые, в тёмных куртках. Чонгук кивает им коротко, без лишних жестов. Первый подходит ближе. Бритоголовый, с припухшими веками и тяжёлой челюстью. Его зовут Минсок. Чонгук платил ему больше всех. Он надежный, и вроде как, много вопросов не задаёт.  — Всё чисто? — голос Минсока низкий, будто из бочки. — Да, — Чонгук затягивается последний раз и бросает окурок в лужицу. — она лежит внутри, на полу. Лицо не трогайте— оно должно быть узнаваемым. — Понял, — Минсок хмыкает и машет остальным. — Пак, Ким, заходите. Двое других — коренастый Пак с татуировкой на шее и долговязый Ким с вечно прищуренными глазами — проходят внутрь. Чонгук слышит шаги по бетону, короткий свист Пака, потом звук, с которым тело перетаскивают на простыню. Работают быстро они довольно быстро. Минсок остаётся стоять рядом с Чонгуком, сложив руки на груди. — Твой план, — говорит он. — Хочешь, чтобы мы его просто вывезли, или у нас есть инструкции? — Упакуйте в машину, — Чонгук смотрит в сторону, где за закрытыми воротами его люди заворачивают тело. — Отгоните к реке. Метрах в пятидесяти от моста — там обрыв, кустарник. Скиньте в воду с камнем на ногах. Машину пустите следом. «Тойота» жёлтая, заметная. Пусть утонет вместе с хозяином. Не переживайте, камер там не будет. — А если всплывёт? — Не всплывёт, — Чонгук поворачивается к Минсоку, и в голосе появляется стальная нота. — Потому что вы свяжете ему руки и ноги и пропустите проволоку через каркас машины. Всё, что всплывёт — это ил. Минсок усмехается одними глазами. — Ты всегда был хладнокровным, Чонгук.  — Я не хладнокровный, — Чонгук поправляет ворот водолазки. — Я просто пробую новое развлечение. Внутри мастерской слышен глухой удар. Это Пак и Ким  выносят тело. Оно завёрнуто в брезент, бледная ступня Хэвона свешивается наружу. Чонгук отворачивается. Он не хочет видеть её. Не потому, что противно. Просто она уже ничего не значит. — Кровь на полу убрать , — говорит он, не глядя. — Я оставлю растворитель в шкафу. Надо, чтобы через час здесь пахло только лаком и резиной. Ни следа. Пак кивает, Ким уже волочит тело к багажнику «Хёндая». Там они его аккуратно, почти уважительно, загружают. Чонгук наблюдает краем глаза. Минсок подходит к нему и он протягивает тонкий конверт. — Твой аванс, — Чонгук кивает на бумагу. — Половина внутри, половину пришлю на карту завтра утром, если всё будет чисто. Минсок забирает конверт, прячет во внутренний карман, не проверяя. — Мы работаем с тобой первый раз, — говорит он. — Но я вижу, что это не последний. У тебя есть ещё кто-то в списке? Чонгук молчит. Внутри что-то ёкает — не страх, нет. Интерес. Он еще не успел до конца понять, насколько приятно ему это вязкое чувство удовлетворения. — Завтра, — говорит он вслух. — Завтра скажу. Сейчас тебе лучше делать своё дело. Минсок понимающе кивает, садится за руль «Хёндай». Чхан и Ким уже на заднем сиденье, тело лежит на настиле в багажнике. Двигатель рычит. Машина медленно трогается с места, сворачивает в переулок и скрывается. Чонгук остаётся один. Он думает о том, как много раз он представлял этот момент. Как думал, что будет кровь на руках, страх, отвращение. А вместо этого — только чистая, выжатая пустота. Через сорок минут место зачищают, в мастерской пахнет химией и свежей краской. Никаких следов. Чонгук выключает свет, закрывает ворота, поправляет кепку и идёт к своему порше, который ждёт в соседнем переулке. Садится. Кладёт руки на руль. Смотрит перед собой. В голове всплывает одна фраза, которую он записал в дневник ещё месяц назад. Он перечитывает её мысленно: «Убить легко. Сложнее — не забыть, зачем ты это сделал». Заводит машину и уезжает, не оглядываясь. Позже он сидит за столом своей Пусанской квартиры. На столе бутылка Хенесси, наполовину пустая, и раскрытый дневник в кожаной обложке. На улице тихо, только изредка проезжают машины. Он смотрит на чистый лист, держит ручку в пальцах и не знает, с чего начать. Я представлял это иначе. Тысячу раз представлял. Думал, что буду дрожать, что меня вывернет наизнанку, что я не смогу уснуть. А я сижу и не чувствую ничего. Только тяжесть. Как будто съел камней. Он наклоняется, пишет: «8 июня 2026 года. 23:47. Пусан. Всё готово. Хэвон мёртв. Я не чувствую триумфа. Я не чувствую вины. Я чувствую только отвратительную, липкую пустоту, которая растёт внутри с каждым часом. Она не болит, она просто есть. Как тень, которая не отстаёт. Я сделал это. Год планирования, год ненависти, год ожидания. Монтировка в руке, хруст костей, кровь на полу. Я помню каждое движение. Мой, как будто я ставил это на паузу — тело Хэвона, ломающееся под моими руками. И я ничего не почувствовал. Ничего. Внутри было тихо. Слишком тихо. Я думал, что убийство опустошает. Что после первого раза ты уже не будешь прежним. Но я не чувствую себя другим. Я чувствую себя тем же Чонгуком, который сидел дома и слушал, как родители кричат: "Будь лучше, будь как Хэвон". Только теперь Хэвона нет. И в этом, наверное, смысл? Минсок и его люди увезли тело. Говорят, скинут в реку. Машина тоже пойдёт на дно. Через неделю никто и не вспомнит, что был какой-то Ли Хэвон, который мечтал о жёлтой "Тойоте" и ездил в Пусан за дешёвым авто. Я хочу заплакать. Или засмеяться. Или разбить бутылку об стену. Но тело не слушается. Оно просто сидит и дышит. Как будто я отдельно, и оно отдельно. Может, я уже не человек? Может, я стал тем, кем должен был стать? Не знаю. Я записал в планах: "Восьмого июня я наконец испробую то, о чём давно мечтал". Я испробовал. Но я не знал, что на вкус это будет как пепел. Сухой, горький и колючий. Завтра надо будет подумать о следующем.  Но сегодня я просто хочу провалиться в сон и не видеть его лицо. Зачем я вообще это пишу? Дневник не простит. Бумага не молчит. Но если я не запишу — оно останется внутри. А внутри уже тесно. Пожалуй, налью ещё. Чонгук. P.S. Я не мудак. Я хуже. Но я хотя бы знаю это Возможно, мне нужно лечиться.  Вероятно, меня сломали.  Но кому какое дело, пока я живу на радость семье?» Он откладывает ручку. Проводит ладонью по лицу. Пальцы холодные. Бутылка пустеет, но внутри всё так же пусто. Чонгук закрывает дневник, убирает его в сторону и ложится на кровать. Долго смотрит в потолок. Перед глазами — лицо Хэвона. Сломанное, в крови, с открытыми глазами. Но Чонгук не отводит взгляд. Не забуду. Не должен забыть. Иначе оно зря. Он закрывает глаза. Сон приходит быстро. И в нём он слышит тишину.