la destruction

– Что ты, блять, придумал? – Юнги с грохотом ставит чашку на стеклянный стол. – У тебя что, последние остатки разума вышибло, или всё же что-то осталось? Чонгук сидит в своём кабинете, разложив перед собой бумаги по предстоящей сделке. Они организовали перевозку партии «Ламборгини» в Токио на следующей неделе. Сделка безумно крупная и выгодная: для компании – финансовый прорыв, для Чона – очередное развлечение. – Помнишь Кибома? – он громко щёлкает именной ручкой и швыряет её на столешницу. – Противный такой, вечно лез не в своё дело. Однажды он сдал меня отцу, после чего я час провисел подвешенным к потолку. Я подумал, что ублюдку пора расплатиться. – Ты хочешь вывести из строя, напомню, самую дорогую, лимитированную тачку и желаешь увидеть запись, как человек буквально сгорает в этой машине? – Юнги трёт переносицу и резко встаёт с кресла. – Проблема не в деньгах и не в тачке. Посмотри на мои руки, – Чонгук вскакивает и дёргает партнёра за плечо. – Видишь эти шрамы? Знаешь, сколько они заживали? Около полугода. – Под манжетами рубашки прячутся два витиеватых шрама от верёвки. В тот день Чонгук прогулял занятие по фортепиано. Человек, приставленный к нему отцом для слежки, позвонил и всё доложил, стоило Чону лишь завернуть не на ту улицу. А он в тот день кормил бездомных кошек. Купил около сорока пачек корма, кучу одноразовой посуды и расставил по всем закоулкам, где спали котята и их родители. Дома отец разорался, велел идти в оборудованную им комнату, где кроме письменного стола для учёбы и меловой доски ничего не было. Так казалось Чонгуку, пока его не подвесили за руки на крюках, вмонтированных в потолок. Кибом засел в его голове образом второй жертвы. Первая оставила душевную травму, вторая – ту, которую он до сих пор носит на своём теле. Чонгук отпускает плечо Юнги и отступает на шаг. В его глазах таится та самая искра, которую старший научился распознавать за годы работы. Она появляется всегда перед чем-то опасным. — Ты серьёзно? — Юнги скрещивает руки на груди. — Хочешь сжечь человека за то, что он сделал тебе больно больше десяти лет назад? — Хочу, — Чонгук усмехается и поправляет манжету рубашки, будто шрамы под ней начинают чесаться от одних воспоминаний. — Но я не совсем конченый, Юнги. Я не собираюсь жечь его живьём в открытую. Он подходит к окну и смотрит вниз на ночной Сеул. Огни неона отражаются в его зрачках, делая взгляд ещё более пустым. — Я просто хочу, чтобы он оказался внутри, когда тачка взорвётся. Пусть будет что угодно: авария, неисправность топливной системы, печальная случайность. Ты же знаешь Кибома, старый пес ни за что не упустит шанс покататься на чужом «Ламборгини». Особенно если скажешь, что машина его. Юнги молчит. Он знает Чонгука слишком долго, чтобы не понимать: уговаривать его бесполезно. Но он также знает, что за всей этой бравадой прячется мальчишка, глубоко испорченный прошлым.  — И когда всё это произойдёт? — глухо спрашивает Юнги, опуская глаза. — Послезавтра. Вечером. Сделку мы всё равно проведём, я не идиот. Просто вместо одного контейнера пойдёт другой. С бонусом, — Чонгук поворачивается и криво улыбается. — Ты со мной? Юнги медлит. В комнате повисает тягучая тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов. — Я за руль не сяду, — наконец произносит он. — Но ты мне нужен живым. Иначе кто будет платить мне за моё терпение? Чонгук запрокидывает голову и громко смеётся. — Договорились, — выдыхает он, щёлкая пальцами. — Завтра встречаемся в порту, через два часа после прилета в Токио. Летим с тобой разными рейсами. Кибом уже получил приглашение. Он проходит мимо Юнги, хлопает того по плечу и направляется к двери. На пороге оборачивается: — И, Юнги... свари кофе. Ты, кажется, единственный, кто умеет его делать без этой пакетированной дряни. Завтра мне понадобится трезвая голова. Дверь захлопывается. Юнги остаётся стоять посреди кабинета, глядя на разбросанные бумаги и так и не выпитую чашку чёрного остывшего кофе. Он проводит ладонью по лицу и шепчет в пустоту: — Каждый раз, блять, одно и то же. Избалованный клоун. Но он уже знает, что завтра встанет в пять утра и поедет в аэропорт, чтобы спасти задницу своего чокнутого друга. Как всегда. Порт в Японии встретил их солёным ветром и грохотом кранов. Чонгук вышел из чёрного «Мерседеса» первым, на ходу застёгивая пиджак. Юнги выбрался следом, хмуро оглядывая контейнеры, выстроенные в ровные ряды.  — Ну и где наш именинник? — Чонгук щурится от яркого утреннего солнца, отражающегося от белых крыш грузовиков. — Там, — Юнги кивает в сторону ангара. — Приехал двадцать минут назад. Уже облизывается на тачку. Чонгук усмехается и направляется вперёд. Подошвы его дорогих ботинок стучат по бетону.  Кибом стоял у контейнера, который уже наполовину вскрыли. Низкий, с вечно жирным блеском на лице, он напоминал Чонгуку крысу, которая наконец добралась до сыра. Увидев приближающихся, он расплылся в дежурной улыбке: — А, Чон, сам сын корейского бога! Слышал, сделку провернуть решил? Молодец, отец гордился бы. Чонгук останавливается в метре от него и складывает руки в карманы. — Отец уже лет пять как мной не гордится, Кибом. И мне, кстати, вообще плевать. Я тут по другому вопросу. Он даёт знак Юнги, и тот отпирает замки контейнера. Тяжёлая металлическая дверь со скрежетом отъезжает в сторону, и показывает «Ламборгини» цвета мокрого асфальта, с матовым кузовом и дисковыми колёсами, от которых даже у Чонгука перехватывает дыхание на секунду. Кибом присвистывает. — Вот это ничего себе. Это та самая, лимитированная? — он делает шаг вперёд, но Чонгук перехватывает его за локоть. — Погоди. Хочу сделать тебе подарок, — голос Чонгука становится мягче, почти ласковым. — За старые времена. Ты так трепетно заботился обо мне, когда я был юн. Давай я покажу тебе, что она может. — Серьёзно? — Кибом оглядывается на Юнги, потом снова на Чонгука. — Ты дашь мне посидеть за рулём? — Да. И не только посидеть. Хочешь, прокатись до конца порта и обратно. Она разгоняется до сотни за три секунды. Чувствуешь, как дрожит? — Чонгук касается пальцами капота и слегка надавливает. — Она словно живая, хён. Хочет, чтобы её кто-то по-настоящему почувствовал. Кибом колеблется ровно полсекунды. Жадность снова сожрала его. — Ладно, — кивает он, потирая руки. — Но ты первый. Дашь мне ключи, а я всё проверю сам. Чонгук поворачивается к Юнги и едва заметно подмигивает. Затем достаёт из внутреннего кармана ключи с логотипом быка. — Держи, — он вкладывает их в протянутую ладонь Кибома. — Только аккуратно. Там топливная система капризная. Не газуй резко на старте, иначе... — Иначе? — Кибом настораживается. — Иначе заглохнешь, — Чонгук смеётся, но глаза остаются холодными. — Я шучу, хён. Просто наслаждайся. Кибом садится за руль. Двигатель взревел с низким, рычащим звуком, от которого у Чонгука по спине пробежали мурашки. Он отошёл на пару шагов и встал рядом с Юнги. — Через три минуты, — тихо говорит он, не поворачивая головы. — У него ровно три минуты, чтобы насладиться последней поездкой в своей жалкой жизни. Юнги сжимает челюсти. — А если он вернётся раньше? Или вообще не поедет? — Вернётся, — Чонгук смотрит, как «Ламборгини» медленно выруливает из контейнера на открытое пространство. — Он всегда возвращается за добавкой. Такой, блять, это человек. Машина рванула вперёд. Двигатель завыл, и спустя мгновение «Ламборгини» уже скрылась за рядом белых контейнеров, оставляя за собой лишь шлейф выхлопных газов. Чонгук вытаскивает телефон и смотрит на экран. На нём светит значок GPS-трекера. Красная точка движется по карте порта, удаляясь от них всё дальше. — Полторы минуты, — выдыхает он. Юнги вцепляется ему в плечо. — Чон, ёбаный ты псих, — шепчет он, и в голосе слышится не злость, а что-то похожее на страх. — Ты уверен, что от него ничего не останется? — Уверен. Я лично проверял проводку, — Чонгук улыбается той же кривой улыбкой, но пальцы слегка дрожат. — Сейчас услышим хлопок, и от нашей крысы останется только жирное пятно на асфальте. На экране красная точка замедляется. Чонгук задерживает дыхание. Тишина. Мир застывает. И в следующую секунду с конца порта доносится глухой, утробный взрыв, от которого вздрагивает земля. Чёрный столб дыма взмывает в небо, смешиваясь с серыми облаками. Чонгук смотрит на дым и молчит. Лицо его прочитать почти невозможно. — Всё, — говорит он наконец, убирая телефон в карман. — Сделка состоялась. Он разворачивается и идёт обратно к «Мерседесу», не оборачиваясь. Юнги стоит на месте, вглядываясь в дым, и чувствует, как внутренности скручивает от гулкого чувства, которое он не может назвать ни виной, ни облегчением. Только одно слово вертится в голове: — Зачем, блять... Чонгук открывает дверь машины и останавливается, бросив взгляд через плечо. — Затем, Юнги, — его голос звучит тихо, но пробивает ветер. — Затем, чтобы они все, блять, знали: я, наконец вырос и все, кто так ждали этого и приложили руку, должны это прочувствовать. Он садится в машину и хлопает дверью. А над портом продолжает подниматься чёрный дым, унося с собой последнее, что связывало Чонгука с прошлым. Чонгук позже сидит в машине и тупо пялится в одну точку. Дым над портом уже почти рассеялся, а их машина еще не сдвинулась с места. Юнги плюхается на соседнее сиденье, закрывает дверь и смотрит на него, как на оживший труп. — Ну и? — спрашивает Юнги, приподнимая одну бровь. — Праздновать будем или ты решил устроить в моей машине сеанс психической разгрузки за свой счёт? Чонгук поворачивает голову. Глаза пустые, но в них уже начинает прорезаться какое-то подобие жизни. Вместо ответа он поднимает ладонь и показывает пальцы, сложенные в кольцо. — О, ебать, — выдыхает Юнги и трёт переносицу. — Ты в порядке, Чон? Ты только что человека сжёг, а теперь показываешь мне, что у тебя всё окей? Ты вообще понимаешь, насколько психом ты мне сейчас кажешься? — Понимаю, — голос Чонгука звучит хрипло, будто он час орал на концерте. — И это меня, блять, пугает. Потому что, если честно, я думал, что будет веселее. Юнги застывает. Поворачивается к нему всем корпусом и смотрит с выражением, которое сложно описать словами. В глазах смесь ужаса, недоумения и какой-то братской безысходности. — Веселее? — он чуть не срывается на крик. — Ты сжёг человека в «Ламборгини» за тридцать миллионов вон, чтобы было весело? — Не за тридцать, — поправляет Чонгук и задумчиво смотрит в потолок. — За сорок два, если считать с налогами и доставкой. Я, блять, запомнил эту циферку, Юнги. Она мне снилась, когда я выбирал, как его грохнуть. Сорок два. Как в «Автостопом по галактике». Только там ответ на главный вопрос жизни, а у меня — это стоимость адского такси для одного мудака. Юнги открывает рот, закрывает, снова открывает и в итоге просто прикладывает ладонь к лицу. — Я работаю с психопатом, — бормочет он себе под нос. — Я работаю с психопатом, который цитирует Дугласа Адамса перед тем, как сжечь человека в спорткаре. — Не перед, — Чонгук поправляет его, и в голосе появляются первые нотки той наглой ухмылки, которую Юнги знает много лет. — А после. Есть разница. Перед я молчал и думал, не перепутал ли я провода. Потому что, если бы я их перепутал, то взорвался бы я. А моя задница мне дороже, чем жизнь Кибома, если честно. Уж больно дорого она стоит, дружище. Юнги смотрит на него с полминуты. Потом внезапно выдаёт смешок, немного нервный. — Ты, блять, неисправим. Я думал, тебя сейчас колотить начнёт, а ты шутишь про свою задницу. — Колотит, — Чонгук поднимает правую руку и показывает дрожащие пальцы. — Видишь? Весь в трясучке. Но я, блять, хочу, чтобы это прекратилось. И не трясучка. Это ещё ерунда. А то, что внутри, — он стучит кулаком по груди. — Там кто-то живёт, Юнги. И он, блять, не мной управляет. Я как пассажир собственного тела. Круто ведь, да? — Охуенно круто, — кивает Юнги с сарказмом, но глаза его становятся серьёзнее. — И что ты хочешь сделать? Сдать себя в психушку или просто продолжать прикалываться, пока окончательно не поедешь? Чонгук смотрит на свои руки. Дрожь медленно утихает. — Я хочу к психологу, — говорит он внезапно. Спокойно, даже буднично, как будто сказал: «Я хочу кофе». Юнги поперхнулся. Не воздухом, а просто слюной, потому что от неожиданности у него пересохло во рту. — Ты сейчас серьёзно? — он поворачивается к нему, подавшись вперёд. — Ты, Чонгук, мать твою, тот самый человек, который говорит, что психологи — «фуфло для слабаков», сейчас хочешь к психологу? — Ага, — Чонгук пожимает плечами и растягивает губы в кривой улыбке. — Наверное, я стал слабаком. Или, может быть, просто устал быть ходячей бомбой замедленного действия. Хочу, чтобы кто-то разобрал мою черепушку и сказал: «Вот тут у тебя травма, а вот тут – кнопочка, которую нажимать не надо, а то взорвёшься». Мне бы пригодилась такая инструкция, Юнги. А то я уже сбился со счёта, сколько раз я себя взрывал. Юнги долго смотрит на него. Смех ушёл. Осталась только та тихая, тёплая серьёзность, которая появляется у него в редкие моменты, когда Чонгук говорит правду. — Я знаю одного, — говорит он наконец. — Хороший специалист, на самом деле. Не так давно в профессии, но уже видел таких, как ты, — он смотрит на Чонгука с хитринкой. — Только у них хотя бы была причина. Убивали ради денег, богатства. А у тебя — больной на голову папаша, веревки на потолке и детские травмы. И это тоже война. Только домашняя. Чонгук моргает. Потом хмыкает. — Воу, ты сейчас так красиво сказал, что я почти поверил, что смотрю не на тебя, а на какого-то психолога с сорокалетним стажем. Ты что, скрываешь вторую профессию? — Нет, — Юнги усмехается и заводит двигатель. — Я просто десять лет таскаюсь с тобой и твоей драмой. Это засчитывается как дополнительное образование по психотерапии. Чонгук запрокидывает голову и смеётся. Смеётся громко, от души, как давно уже не смеялся. — Тогда вези меня, доктор, — он хлопает Юнги по плечу. — Только если твой знакомый окажется старым занудой с бородой и в очках, я сожгу его кабинет. В шутку, — добавляет он, когда видит лицо Юнги. — Ладно, не сожгу. Может быть. — Я, блять, знаю, что ты не шутишь, — бурчит Юнги, выруливая с парковки. — Поэтому буду стоять под дверью и слушать, чтобы ты не устроил там концерт в стиле «Кибом 2.0». — Не обещаю, — Чонгук улыбается, но в голосе проскальзывает та самая честная усталость. — Но я попробую. Честно. Машина выезжает из порта. Дым позади уже почти исчез, а впереди — серые, влажные улицы Сеула и неизвестный кабинет, где какой-то мужик с дипломом попытается разобраться в голове Чонгука. — Кстати, — говорит Чонгук, когда они заезжают на мост. — А если он скажет, что я безнадёжен? Юнги бросает на него короткий взгляд: — Тогда подожгу я. Ты человек хороший, только тебе помощь нужна, с твоими то тараканами. Чонгук смеётся. И впервые за долгие годы его смех звучит не как оружие, а как облегчение.