Наш сладкий мальчик

Эбби шёл в школу, и с каждым шагом сердце колотилось всё сильнее, будто хотело вырваться из груди. Он втягивал голову в плечи, старался слиться с серыми стенами коридора, стать незаметным пятном — лишь бы никто не окликнул, не остановил. В голове крутилась одна и та же мысль: «Только бы не встретить их. Только бы пронесло». Оливер, Эдвард и Зип — одно упоминание этих имён заставляло его вздрагивать. Он знал эту троицу слишком хорошо: их смех всегда звучал как предупреждение, а взгляды обещали неприятности. Но судьба, похоже, сегодня была не на его стороне. Едва он свернул за угол, как услышал знакомый хриплый смех Оливера. Эбби замер на секунду, а потом попытался скользнуть в сторону, спрятаться за шкафчиками, пройти как можно незаметнее. Он уже почти поверил, что у него получится. — Эй, посмотрите, кто тут у нас крадётся, будто мышь по плинтусу! — выкрикнул Эдвард, и в его голосе звенела издевка. Зип прищурилась, скрестила руки на груди и шагнула вперёд, отрезая путь к отступлению. — Да это же наш любимый «тихий мальчик», — протянула она с ухмылкой. Эбби хотел что‑то сказать, оправдаться, но слова застряли в горле. Он попятился, но Оливер уже оказался рядом, грубо схватил его за рукав и дёрнул к себе. Оливер толкнул Эбби к стене — тот ударился затылком, и в глазах на миг потемнело. Эдвард тут же шагнул ближе, загораживая проход, а Зип встала сбоку, будто следила, чтобы никто не помешал. — Думаешь, если будешь прятаться, мы тебя не найдём? — прорычал Оливер, и его кулак мелькнул перед лицом Эбби. Эбби инстинктивно вскинул руки, закрывая голову. Он пытался отбиться, но движения выходили рваными, неуклюжими: страх сковывал, мешал собраться. Когда Эдвард замахнулся, Эбби резко подался в сторону — и едва успел увернуться, но тут же почувствовал, как Зип дёрнула его за рюкзак, потянула назад, лишая равновесия. Он пошатнулся, упёрся ладонью в холодный пол, пытаясь удержаться на ногах. В груди всё сжималось от паники, но где‑то глубоко внутри вспыхивало упрямое: «Нельзя просто стоять и терпеть». Эбби рванулся вперёд, стараясь вырваться из кольца, толкнул Оливера плечом — не сильно, скорее в отчаянной попытке создать хоть немного пространства. Оливер только усмехнулся и снова шагнул к нему, а Эдвард схватил Эбби за рукав, дёргая на себя. Эбби зажмурился, прикрылся локтями, сжался, стараясь защитить самое уязвимое — живот, рёбра, лицо. Каждый резкий звук, каждый приближающийся шаг отзывался внутри острой волной страха. Эбби пошатнулся, упёрся ладонью в холодный пол, пытаясь удержаться на ногах. В груди всё сжималось от паники, но где‑то глубоко внутри вспыхивало упрямое: «Нельзя просто стоять и терпеть». Он рванулся вперёд, стараясь вырваться из кольца, толкнул Оливера плечом — не сильно, скорее в отчаянной попытке создать хоть немного пространства. Оливер только усмехнулся и снова шагнул к нему. Эдвард схватил Эбби за рукав, дёргая на себя, а Зип, скользнув сбоку, резко подставила подножку. Эбби рухнул на колени, рюкзак глухо стукнулся об пол. Он тут же попытался откатиться в сторону, но Эдвард навис сверху, перекрывая путь. Эбби зажмурился и сжался, прикрывая голову руками, поджимая плечи, стараясь защитить живот и лицо. Каждый удар отдавался глухим эхом в груди, каждый резкий выдох вырывался сам собой, будто тело пыталось кричать, а голос застрял где‑то внутри. Он пытался выставить локти, оттолкнуть, хоть как‑то разорвать эту плотную стену из чужих рук и тел, но силы таяли с каждой секундой. Оливер что‑то рявкнул, Зип хмыкнула, а Эдвард снова дёрнул его за плечо, заставляя приподняться — и тут же толкнул обратно, не давая встать. Эбби вжался в пол, чувствуя, как холодный линолеум царапает кожу, а в глазах щиплет от бессилия. Он стискивал зубы, чтобы не дать вырваться всхлипу, и снова и снова пытался хоть как‑то прикрыться, выставить барьер из собственных рук, будто они могли стать настоящей защитой. Наконец Оливер фыркнул, пнул носком ботинка валявшийся рядом скомканный листок и махнул остальным: — Да ладно, он и так уже ни на что не годится. Пошли. Эдвард ещё секунду помедлил, будто хотел добавить что‑то едкое, но потом лишь криво усмехнулся и отвернулся. Зип напоследок бросила на Эбби короткий, холодный взгляд — словно проверяла, достаточно ли он сломлен, — и пошла следом. Троица растворилась в гулком шуме коридора, унося с собой этот тяжёлый, давящий смех, от которого у Эбби всё внутри сжималось. Когда шаги стихли, Эбби ещё долго не решался пошевелиться. Он лежал, прижавшись щекой к холодному линолеуму, чувствуя, как по коже бегут мурашки, а в груди всё ещё рвётся рваное, испуганное дыхание. Постепенно гул коридора вернулся — обычные школьные звуки: хлопанье дверей, чьи‑то торопливые шаги, обрывки разговоров, чей‑то смех, совсем не злой, а обычный, лёгкий. И от этого смеха Эбби стало только хуже. Он медленно сел, прислонившись спиной к шершавой стене, подтянул к себе рюкзак, будто тот мог хоть немного укрыть, спрятать его от всего мира. Руки слегка дрожали, когда он поправил лямки, и он поспешил спрятать их, сжать в кулаки, чтобы никто не заметил. Но вокруг никого не было — все спешили по своим делам, к своим друзьям, на свои уроки, и никто не смотрел в его сторону. Никто не видел, что с ним случилось. Никому не было дела. Эбби опустил голову и уставился на свои ботинки — потёртые, с чуть отклеившимся носком. «Этот день — самый худший за всё время», — пронеслось у него в голове, и эта мысль легла на плечи тяжёлым, мокрым плащом, придавливая к полу. Хуже не потому, что болели ушибленные плечи и саднило кожу, а потому, что всё это было так привычно, так обыденно, будто его боль уже стала частью расписания: математика, английский, перемена, издевательства. Он был не сиротой — и от этого, как ни странно, становилось даже тяжелее. Потому что семья у него всё‑таки была. Была мама — мисс Малум тёплая, заботливая, с руками, в которых любая беда будто становилась меньше. Когда они всё же встречались, она обнимала его так крепко, что казалось: весь мир снаружи больше не имеет власти, всё плохое остаётся за порогом. Но эти встречи случались всё реже. Малум пропадала на работе — допоздна, без выходных, стараясь удержать их маленький мир на плаву. Эбби знал: она делает это ради него. И от этого он старался никогда не жаловаться, не говорить, что день не задался, что ему страшно и одиноко. Не хотел добавлять ей ещё одну тревогу к тем, что и так ложились на её плечи тяжёлым грузом. Дом, куда он возвращался, не был пустым и холодным — в нём пахло мамиными пирогами, на холодильнике висели их старые фотографии, а на тумбочке всегда лежала записка: «Я тебя люблю. Скоро буду. Обниму». Но сейчас дом ощущался как место, где эхо шагов звучит слишком громко, а тишина будто специально подталкивает к мыслям, которых он боялся. Он садился на край узкой кровати, сжимал в пальцах уголок одеяла — такое знакомое, мамино, — и старался не думать ни о чём. Старался быть сильным, чтобы, когда мама наконец придёт, устало улыбнётся и спросит: «Ну, как твой день?», он мог спокойно ответить: «Всё хорошо». Отец… С ним всё было иначе. Они виделись ещё реже, чем с мамой, и в этих редких встречах не было той мягкой, обволакивающей заботы, к которой Эбби так привык. Мистер Малум не умел говорить о чувствах, не знал, как подобрать слова, когда сыну было тяжело. Его доброта была другой — сухой, сдержанной, пряталась где‑то за делами, за короткими «держись» и «ты справишься». Эбби не винил его, но каждый раз, возвращаясь после таких встреч, чувствовал эту нехватку — ту самую ласку, которую обычно дарила мама. Ему хотелось, чтобы кто‑то просто сел рядом, погладил по голове, сказал: «Я здесь, ты не один». Но дома никого не было, а часы на стене тикали слишком громко, будто напоминая: до маминого возвращения ещё долго. И сейчас, сидя в холодном коридоре, прислонившись к шершавой стене, Эбби особенно остро чувствовал эту пустоту. Ему не хватало маминого «всё будет хорошо», её умения одним взглядом прогонять самые страшные страхи. Отец бы, наверное, сказал что‑то про стойкость, про то, что надо держать удар. Но сегодня Эбби не хотел быть стойким. Сегодня ему хотелось просто, чтобы его обняли и сказали, что он не обязан всё это выдерживать в одиночку. Друзей у него почти не было. Только Лана. Одна-единственная, кто хоть как‑то понимал, кто не смотрел на него с насмешливым любопытством или с той неловкой жалостью, от которой хотелось провалиться сквозь землю. Но сегодня Лана не придёт — она заболела, сказала, что температура, что надо лежать. Эбби помнил её голос в сообщении: тихий, чуть хриплый, но всё равно тёплый, как чашка чая в холодный день. И от того, что её не будет, день становился ещё темнее, будто кто‑то выкрутил яркость до минимума. Он сжал кулаки сильнее, до белых костяшек, и уставился в одну точку на стене — в маленькую трещинку, похожую на молнию. И вдруг его накрыла острая, колючая волна зависти. Не злой, не разрушительной, а горькой и беспомощной. Он завидовал тем ребятам, которые шли по коридору, смеялись, толкались, спорили из‑за какой‑то ерунды, хлопали друг друга по плечам. Завидовал тем, у кого были друзья, с кем можно было просто сесть рядом, не подбирая слов, не боясь, что любое движение будет воспринято как слабость. У них была эта невидимая броня — дружба, семья, чья‑то поддержка. А у него — ничего, кроме тишины и этого холодного коридора. Слеза скользнула по щеке, и Эбби тут же сердито смахнул её, будто она была предательницей, выдававшей его слабость. Нельзя плакать. Нельзя показывать, что больно. Иначе они вернутся. Иначе весь этот день станет ещё хуже. Но внутри всё равно тянуло, ныло, как от старой раны, которую снова и снова задевали неловким движением. Он посидел ещё немного, собираясь с силами, потом медленно, осторожно поднялся, проверяя, не подведёт ли нога, не закружится ли голова. Рюкзак снова потянул вниз, тяжёлый, будто набитый не учебниками, а камнями. Эбби поправил его, глубоко, прерывисто вдохнул, пытаясь вернуть себе хоть каплю спокойствия, и побрёл дальше по коридору — туда, где его ждал очередной урок, очередная тишина, в которой никто не спросит, всё ли с ним в порядке. Урок истории у мисс Эмили оказался для Эбби не спасением, а новой пыткой. Он сел на своё место у окна — стараясь держаться ближе к свету, будто тот мог хоть немного отогнать липкий холод, оставшийся после стычки в коридоре. Но сосредоточиться на словах учительницы не получалось: перед глазами всё ещё мелькали лица Оливера, Эдварда и Зип, а тело то и дело вздрагивало от любого резкого звука. Мисс Эмили не была похожа на Сашу. В её голосе не было той мягкой теплоты, которая могла бы хоть на минуту сделать мир добрее; она говорила чётко, сухо, будто каждое слово было выточено из камня. Она не искала слов поддержки, не пыталась заглянуть в глаза тем, кто выглядел потерянным. Для неё школа была местом, где нужно работать, а не утешать. И Эбби это понимал — но от понимания не становилось легче. Едва начался урок, Оливер, сидевший через два ряда, начал перебрасываться с Эдвардом и Зип записками. Сначала это были тихие смешки, потом — шепотки, которые становились всё громче. Потом Оливер нарочно уронил ручку так, чтобы она прокатилась прямо к ногам Эбби. Когда тот наклонился, чтобы поднять её, в спину прилетел скомканный бумажный шарик. Эбби сжал его в кулаке, чувствуя, как бумага мнётся под пальцами, словно его собственная надежда на спокойный урок. Он пытался сосредоточиться на карте на доске, на датах, которые мисс Эмили выводила мелом, но буквы расплывались, а цифры сливались в бессмысленный узор. Каждый раз, когда он заставлял себя вчитаться в строчку учебника, откуда‑то сбоку доносился очередной смешок, и внимание снова рассыпалось. — Это что, игра такая? — внезапно голос мисс Эмили ударил по тишине класса, как резкий хлопок. Она остановилась у доски, повернулась к троице и посмотрела на них так, что даже самые болтливые ученики невольно втянули головы в плечи. Её взгляд не обещал ни жалости, ни понимания — только последствия. Оливер замер с полуоткрытым ртом, Эдвард поспешно спрятал очередную записку в тетрадь, а Зип сделала вид, что просто поправляла волосы. — Если вы считаете, что мои уроки — это развлечение, я с радостью предоставлю вам более подходящую аудиторию, — холодно продолжила мисс Эмили, и в её тоне не было ни капли угрозы — только спокойная уверенность, от которой хулиганам стало не по себе. — Мисс Грейс всегда рада новым гостям. И я уверена, она найдёт для вас занятие поинтереснее, чем мешать остальным. В классе повисла тишина — такая плотная, что, казалось, её можно было потрогать. Оливер дёрнул плечом, будто хотел что‑то буркнуть, но, встретившись взглядом с мисс Эмили, лишь отвернулся. Эдвард уткнулся в тетрадь, делая вид, что записывает. Даже Зип перестала ёрзать на стуле и наконец уставилась на доску. Эбби почувствовал, как внутри что‑то чуть‑чуть расслабилось — словно тугой узел, стягивавший грудь, ослаб на один оборот. Он не ждал от мисс Эмили доброты, но эта жёсткость, эта готовность не терпеть беспредел, неожиданно дала ему крошечный островок безопасности. Она не подошла к нему, не спросила, всё ли в порядке, не попыталась погладить по плечу. Но она закрыла его от них — не словами, а своей властью над классом. И этого оказалось достаточно, чтобы Эбби смог наконец перевести дыхание. Он снова посмотрел на страницу учебника. Буквы уже не расплывались так сильно. Даты складывались в цепочку событий, и на несколько минут он позволил себе забыть о коридоре, о боли, о том, как одиноко ему было. Пусть это будет всего лишь один урок. Пусть только сейчас. Но сейчас он мог просто сидеть и слушать, не ожидая удара из ниоткуда. Дверь тихо щёлкнула, закрываясь за Эбби. Дом встретил его привычной тишиной — не уютной, а какой‑то слишком громкой в своей пустоте. Он повесил рюкзак на крючок, машинально потрогал записку на холодильнике: «Я тебя люблю. Скоро буду. Обниму». Пальцы скользнули по буквам, будто так можно было на секунду удержать мамино тепло. На кухне всё было на своих местах: кружка с отколотым краем, банка с чаем, сковородка, которую мама всегда ругала за то, что она слишком старая. Эбби включил плиту, разбил яйцо — оно шкваркнуло, и этот звук на миг заполнил тишину. Он съел яичницу стоя, глядя в окно, где сумерки уже тянули длинные тени по двору. Еда не принесла ни радости, ни сытости — просто заполнила пустоту внутри, чтобы та не кричала так громко. Потом он сел за стол, раскрыл тетрадь, уставился на строчки домашнего задания. Буквы плясали, цифры путались, а в голове снова и снова прокручивались сцены из школы: холодный линолеум под ладонью, тяжёлый смех Оливера, взгляд Зип, в котором не было ничего, кроме скуки и желания причинить боль. Эбби сжал карандаш так, что грифель хрустнул, и от этого резкого звука внутри что‑то надломилось. Он не хотел плакать. Он столько раз повторял себе, что слёзы — это слабость, что если он заплачет, значит, они победили. Но ночью, когда дом окончательно погрузился в темноту, когда даже часы на кухне перестали тикать и будто затаили дыхание, Эбби не смог больше держать эту плотину. Он забрался на кровать, уткнулся лицом в подушку, чтобы никто — даже стены — не услышал, и заплакал. Тихо, без всхлипов, так, как плачут, когда сил уже совсем не осталось. И вдруг в комнате что‑то изменилось. Не скрип половиц, не шорох ветра — а будто сам воздух стал гуще, тяжелее, как перед грозой. Эбби поднял голову, вытирая глаза рукавом, и замер. В углу, там, где тень всегда лежала плотнее всего, стояли двое. Один был высоким, с чёрным шрамом на щеке в виде креста. Его глаза казались бездонными, но в них не было злости — скорее спокойная уверенность человека, который многое видел и ко многому готов. На нём была белая куртка поверх чёрной футболки, на шортах белели кресты, а длинный шарф струился, словно живая лента. Он стоял чуть впереди, будто прикрывая собой второго. Второй был ниже, хрупкий, почти незаметный. Его голова была спрятана в бумажном пакете с круглыми прорезями для глаз, сквозь которые смотрели тёмные, внимательные глаза. На нём был потрёпанный тренч цвета хаки, рубашка и брюки, а из‑под пакета выбивались растрёпанные чёрные волосы. В его позе чувствовалась настороженность, но не враждебность — скорее готовность в любой момент исчезнуть, если станет опасно. — Эй, — тихо, но твёрдо произнёс первый, тот, кого звали Кросс. — Не надо прятать лицо. Мы не враги. Эбби хотел закричать, вскочить, выбежать из комнаты. Но вместо этого он лишь сильнее вжался в подушку, будто она могла стать щитом. — Меня зовут Кросс, — продолжил незнакомец, делая шаг вперёд, но останавливаясь на почтительном расстоянии. — А это Угандо. Ну, или Моно — кому как привычнее. Угандо слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к тишине, и тихо добавил: — Мы… авторы этого мира. Эбби моргнул, пытаясь осознать эти слова. Авторы? Как это вообще возможно? Кросс присел на край стула, не нарушая границы личного пространства, и заговорил уже спокойнее: — Этот мир — он не просто существует. Его пишут. Читатели — они как наблюдатели. Они видят всё: твои страхи, твою боль, твои маленькие победы. И иногда… иногда они хотят помочь. Сегодня они попросили нас прийти. Эбби сглотнул, голос наконец вернулся, но звучал хрипло, будто он долго кричал и сорвал горло: — Помочь? Как? Угандо сделал осторожный шаг ближе, его пальцы нервно теребили край тренча. — Мы можем менять правила. Немного. Совсем чуть‑чуть. Не так, чтобы сломать мир, но достаточно, чтобы тебе стало легче дышать. Слеза снова скользнула по щеке Эбби, но на этот раз он не стал её стирать. Он смотрел на этих двоих — странных, пугающих, но почему‑то не злых — и в груди шевельнулось что‑то похожее на надежду. — Сделайте так, чтобы они исчезли, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, что даже Кросс на секунду прикрыл глаза, словно ему самому стало больно от этих слов. — Оливер, Эдвард, Зип… пусть их больше не будет. Пусть никто меня больше не тронет. Кросс переглянулся с Угандо. В этом взгляде промелькнуло что‑то вроде молчаливого спора: «Слишком много?», «А если переборщим?», «Но он так устал…». — Ладно, — наконец выдохнул Кросс, и в его голосе прозвучала решимость. — Мы сделаем это. Но помни: любое изменение оставляет след. Он поднял руку, и на мгновение в комнате стало так тихо, что Эбби услышал, как бьётся его собственное сердце. Воздух дрогнул, будто поверхность воды, по которой бросили камень. А потом… всё стихло. Когда Эбби снова смог сфокусировать взгляд, Кросс и Угандо стояли на том же месте, но что‑то неуловимо изменилось. — Ну… — Кросс почесал затылок, выглядя слегка ошарашенным. — Кажется, мы немного переборщили. Эбби нахмурился, не понимая. — Что ты имеешь в виду? Угандо неловко поправил пакет на голове и тихо пробормотал: — Мы хотели убрать только хулиганов. Но… в итоге исчезли все парни в мире. Кроме тебя. Эбби замер, переваривая услышанное. Ни Оливера. Ни Эдварда. Ни других мальчишек, которые смеялись, толкались, смотрели сквозь него или, хуже того, прямо на него — с презрением. Тишина в комнате теперь ощущалась иначе. Не давящая, не одинокая, а… свободная. Кросс вздохнул, но в его глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти извиняющееся: — Прости. Мы хотели помочь. Иногда, когда пытаешься убрать одну тень, гаснешь весь свет вокруг. Эбби медленно сполз с кровати, всё ещё не веря до конца, что это не сон. Он посмотрел на Кросса, потом на Угандо, и впервые за очень долгое время в его груди шевельнулось не только отчаяние, но и что‑то ещё — лёгкое, хрупкое, похожее на благодарность. — Что? — прошептал он. — Ч... Что значит в мире!? Но ответа не было две фигуры исчезли также быстро, как и появились. Ночь тянулась бесконечно. Эбби долго сидел, сжимая в руке телефон, будто тот мог удержать ускользающую реальность. Он набирал номер отца снова и снова — и каждый раз слышал только равнодушное: «Абонент недоступен» или долгие гудки, которые в тишине комнаты звучали почти оскорбительно. Эбби кусал губы, стараясь не дать панике пробраться под кожу. «Он просто занят, — повторял он про себя, цепляясь за эту мысль, как за спасательный круг. — У него важная встреча. Или пробки. Или телефон сел. Всё нормально». Но чем чаще экран гас, показывая всё тот же результат, тем тоньше становилась эта хрупкая уверенность. Он хотел услышать голос отца — даже не тёплый, не ласковый, а просто знакомый, сдержанный, тот, что всегда говорил: «Держись. Ты справишься». Этого было бы достаточно, чтобы на минуту перестать чувствовать себя крошечным и потерянным посреди огромного, вдруг ставшего враждебным мира. Но тишина в трубке была глухой, непробиваемой, и она будто подтверждала: сегодня никто не придёт. В конце концов Эбби положил телефон на тумбочку, словно тот стал слишком тяжёлым. Он лёг, натянув одеяло до подбородка, и уставился в темноту, где тени сплетались в причудливые, тревожные узоры. Сон не шёл: перед глазами то и дело вспыхивали фигуры Кросса и Угандо, их странные лица, слова, от которых всё внутри сжималось. «Мы хотели помочь… Иногда, когда пытаешься убрать одну тень, гаснешь весь свет вокруг». Эбби закрыл глаза, пытаясь вытолкнуть эти фразы из головы, но они прилипли, как липкая лента. Он ворочался, натягивал одеяло, сжимал подушку, но холод, поселившийся где‑то под рёбрами, не уходил. В какой‑то момент он всё же провалился в тяжёлую, беспокойную дрёму, где ему снились пустые коридоры и голоса, которые шептали что‑то неразборчивое, но от чего хотелось только одного — проснуться. Утро пришло резко, будто кто‑то дёрнул невидимый рычаг. Свет ударил в глаза, слишком яркий, слишком резкий, и Эбби поморщился, садясь на кровати. В комнате всё было на своих местах: та же тумбочка, тот же стул, та же записка на холодильнике, которую он машинально потрогал, выходя на кухню. «Я тебя люблю. Скоро буду. Обниму». Сегодня эти слова почему‑то не согрели, а только кольнули где‑то внутри, напомнив о том, что «скоро» может никогда не наступить. Наспех собравшись, Эбби вышел на улицу — и сразу понял: что‑то не так. Воздух был другим: густым, напряжённым, будто заряженным электричеством. На углу, где обычно стоял мистер Харрис и продавал кофе, никого не было. Дверь его ларька была приоткрыта, внутри царил беспорядок, но самого хозяина видно не было. Дальше по улице женщина в пальто стояла посреди тротуара, прижимая к груди сумочку, и оглядывалась по сторонам так, будто искала кого‑то в каждой тени. Её губы беззвучно шевелились, а в глазах застыл ужас. Когда Эбби свернул к школе, картина стала ещё страшнее. У ворот собралась толпа: родители, учителя, старшеклассники — все говорили одновременно, перебивая друг друга, кричали, плакали. Кто‑то хватал кого‑то за рукав, требуя ответа, кто‑то прижимал к себе ребёнка так крепко, будто боялся, что тот исчезнет прямо у него на глазах. — Где мой сын?! — выкрикнула одна женщина, её голос сорвался на визг. — Я оставила его на пять минут, я только за хлебом, я вернулась, а его нет! — Мой муж… он вышел вынести мусор… и не вернулся… — шёпотом повторяла другая, качаясь из стороны в сторону, будто земля под ногами стала зыбкой. Эбби застыл, вцепившись пальцами в лямки рюкзака, и пытался осознать, что происходит. В толпе мелькали знакомые лица, но в них не было ничего от привычной школьной суеты — только паника, растерянность, животный страх. Девочки прижимались друг к другу, дрожа. Кто‑то из учителей пытался навести порядок, выкрикивая имена, собирая учеников в группы, но голоса тонули в общем гуле. Эбби видел, как мисс Эмили, мисс Грейс и другие учителя, обычно такие сдержанный и строгие, теперь выглядела потерянными: Эмили сжимала в руках стопку бумаг, будто они могли дать ей опору, и оглядывалась, будто надеялась увидеть кого‑то, кто скажет ей, что делать. И тут Эбби понял. Это не просто исчезновение. Это что‑то большее. Что‑то, что коснулось всех. «Мы хотели убрать только хулиганов. Но… в итоге исчезли все парни в мире. Кроме тебя». Слова Кросса ударили по вискам, как молоточки. Эбби попятился, споткнулся о бордюр и едва не упал. Неужели это из‑за него? Из‑за его просьбы? Из‑за того, что он так отчаянно хотел, чтобы его оставили в покое? Он смотрел на эту панику, на слёзы, на людей, которые потеряли самое дорогое, и внутри всё сжималось от ужаса и вины. Он не хотел этого. Он просто хотел, чтобы его не трогали. Хотел, чтобы день стал чуть легче. А вместо этого мир будто треснул, и через эту трещину утекало всё привычное, всё безопасное. С трудом переставляя ноги, Эбби двинулся вперёд, к школьным воротам, туда, где хаос казался чуть более упорядоченным. Он хотел найти хоть кого‑то знакомого, хоть кого‑то, кто мог бы сказать: «Это просто кошмар. Сейчас всё вернётся». Но в глазах каждого, кого он встречал, читался один и тот же вопрос, на который никто не знал ответ.

***

Толпа будто взорвалась: кто‑то выкрикивал вопросы, кто‑то тыкал пальцем в сторону Эбби, кто‑то хватал его за рукав, словно он мог всё объяснить. — Это он! Он тут! Он остался! — пронеслось в гуле голосов, и на Эбби обрушилось столько взглядов, что он невольно вжался в себя, будто хотел снова стать незаметным пятном у стены. Мисс Эмили шагнула вперёд, пытаясь пробиться сквозь суету, выкрикивая, чтобы все успокоились, но её почти не слышали. Вокруг Эбби смыкалось кольцо из встревоженных, перепуганных лиц — и в каждом читался один и тот же немой вопрос: «Почему ты? Почему только ты?» И тут сквозь общий шум прорвался резкий, узнаваемый голос — холодный, колючий, привыкший командовать: — Погоди… а ты точно парень? — выкрикнула Зип, проталкиваясь ближе. Она смотрела на Эбби так, будто пыталась разглядеть в нём какую‑то ошибку, изъян, доказательство того, что и он сейчас растает, как мираж. Эбби замер, не зная, что ответить. Он просто кивнул, сжимая лямки рюкзака так, что пальцы побелели. А в голове лихорадочно метались мысли: «И что мне делать? Что я скажу им?! Они же ждут ответа, какого‑то объяснения… А я сам ничего не понимаю.» Он обвёл взглядом толпу, и от этого множества глаз, полных страха и надежды, ему стало ещё страшнее — будто на него взвалили груз, который он не мог удержать. Среди всей этой суеты и криков вдруг мелькнуло знакомое лицо — Лана. Она пробиралась сквозь толпу, глаза красные, будто она уже успела поплакать, но в них при этом вспыхнул какой‑то отчаянный, но настоящий свет, когда она увидела Эбби. — Эбби! — выкрикнула она и, не раздумывая, бросилась к нему, вцепилась в его куртку, прижалась так крепко, будто боялась, что и он сейчас исчезнет. Эбби на секунду застыл, а потом осторожно обнял её в ответ, чувствуя, как её плечи вздрагивают. — Я думала… я думала, что и тебя не будет… — прошептала она, уткнувшись ему в плечо. — А у меня… у меня исчез папа. Он был единственным… единственным родителем, понимаешь? Я пришла, а дома пусто. Совсем пусто. И никто ничего не знает… Эбби не знал, что сказать. Слова будто застряли где‑то в горле, слишком тяжёлые, чтобы их вытолкнуть. Он просто крепче прижал Лану к себе, стараясь передать хоть каплю своего тепла, хотя сам дрожал изнутри. В этот момент ему хотелось быть для неё опорой, даже если сам он едва держался на ногах. Постепенно школьный день потек в каком‑то странном, перекошенном ритме. Учителя пытались вести уроки, но голоса звучали неуверенно, паузы между фразами становились всё длиннее, а в глазах взрослых читалась та же растерянность, что и у девушек. Эбби старался сидеть тихо, не привлекать к себе лишнего внимания, но это оказалось почти невозможно. Некоторые девушки, будто цепляясь за любую опору в этом рухнувшем мире, начали то и дело подходить к нему, задавать вопросы, касаться его руки, будто проверяя: «Ты настоящий? Ты побудешь с нами?» Кто‑то спрашивал, не знает ли он чего‑то, кто‑то пытался говорить о пустяках или пройтись с ним, а кто‑то просто искал глазами в нём хоть каплю знакомого чего-то, которой не было ни у кого другого. Эбби отвечал односложно, отводил взгляд, неловко поправлял лямку рюкзака — ему было неуютно от этого внезапного внимания, от того, как все будто ждали от него какого‑то чуда. Когда занятия наконец закончились и коридоры начали пустеть, Эбби выдохнул с облегчением. Он шёл по затихающей школе, слушая, как эхо его шагов становится всё глуше, и надеялся только на одно: добраться до дома, запереть дверь и хоть на минуту остаться наедине с собой, чтобы попытаться уложить в голове всё, что происходит. Но в одном из полутёмных боковых коридоров он вдруг замер. У стены стояла Петуния. Она прижалась спиной к холодной плитке, плечи дрожали, а на ней… не было штанов не нижнего бильярд, а из под белоснежный шерсти виднелась мокрая щель. Она смотрела на Эбби спокойными, полными страсти и ожидания глазами, будто надеялась, что он сейчас начнет, сделает то что нужно. — Хэй, Эбби верно? — Прошептала она глядя прямая ему в глаза. — Тебе ведь нравится вид. Ты можешь им воспользоваться прям сейчас. Эбби почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он не знал, куда смотреть, не знал, что делать. В груди всё сжалось от неловкости и ужаса — ему хотелось спросить, но он не понимал зачем, почему на ней только трусы. Он сделал шаг назад, потом ещё один, стараясь двигаться как можно тише, будто если он не будет шуметь, всё это окажется просто дурным сном. Он развернулся и пошёл прочь, сгорбившись, пряча руки в карманы, чтобы никто не видел, как они трясутся. Петунья наблюдала за этим и посмотрела в сторону приоткрытой двери и кивнула. Эбби не успел он сделать и нескольких шагов, как сзади его резко схватили за рукав. — Ну уж нет, так просто не уйдёшь милашка, — прошептала Лиззи, вцепилась в него мягкой, крепкой хваткой, и в её голосе читалось что-то новое для него — не холодная насмешка, а что-то теплое, возбужденое. Её рука легла ему прямая между бёдер и научила поглаживать бугорок. — Оу ты все таки парень думаю твоему дружку очень нравится вид может займёмся этим, пока не кто не видит. Лана как раз сворачивала в тот самый боковой коридор — она искала Эбби, чтобы вместе дойти до выхода: одной по опустевшей, звенящей тишиной школе было невыносимо страшно. И вдруг она замерла, увидев эту странную, пугающую картину: Эбби, сгорбившийся, с побелевшими костяшками пальцев, и Лиззи, которая держала его за рукав с этой странной, почти хищной улыбкой. В груди у Ланы что‑то оборвалось. Не раздумывая ни секунды, она рванулась вперёд, метнулась между ними и резко схватила Эбби за руку — крепко, по‑дружески, будто заявляя: «Он со мной. К нему нельзя». — Лана?! — Эбби моргнул, будто только сейчас её увидел, и в его глазах мелькнуло облегчение, смешанное с растерянностью. Лиззи на секунду застыла, потом прищурилась, переводя взгляд с Ланы на Эбби и обратно. — Эй, полегче, — протянула она, но в голосе уже не было той напористой уверенности — скорее удивление, будто она не ожидала, что кто‑то посмеет так бесцеремонно вмешаться. Петуния, стоявшая у стены, чуть шевельнулась, посмотрела на приоткрытую дверь, потом снова на троицу — и будто растворилась в полумраке, скользнув в тень. Лана не стала ничего объяснять, не стала оправдываться. Она просто крепче сжала руку Эбби и твёрдо сказала: — Мы уходим. И они пошли — быстро, почти бегом, прочь из этого тёмного, давящего коридора, пока за спиной ещё слышался недоумённый голос Лиззи: «Да что это вообще было?!» Только когда они оказались в более людном крыле, где ещё бродили запоздавшие ученики и дежурные учителя, Лана немного сбавила шаг. Эбби всё ещё тяжело дышал, будто только что вынырнул из воды, где едва не захлебнулся. — Прости, что так вцепилась, — тихо сказала Лана, чуть ослабив хватку, но не отпуская его руку. — Просто… я увидела, и я решила помочь. Эбби медленно выдохнул и впервые за весь этот безумный день чуть заметно улыбнулся — совсем слабо, но искренне. — Спасибо, — прошептал он. — Я… я не знал, что делать. Лана на секунду опустила глаза, пряча улыбку, а внутри у неё будто заиграл целый оркестр — громкий, ликующий, торжествующий. «Он со мной, — кружилось у неё в голове. — Сегодня он точно не уйдёт». Но вслух она сказала совсем другое — спокойное, простое, то, что сейчас было важнее всего: — Мне… мне сегодня страшно одной быть. Можно, ты переночуешь у меня? И… если ты не хочешь, я пойму, просто… Она запнулась, вдруг испугавшись, что звучит слишком навязчиво, слишком отчаянно. Но Эбби не отвёл взгляд, не стал придумывать отговорки. Он просто кивнул. — Да, — тихо, но твёрдо ответил он. — Да, я пойду с тобой.

***

Дорога к дому Ланы тянулась сквозь вечерние сумерки, где каждый фонарь отбрасывал длинные тени, а редкие прохожие казались призраками мира, который еще вчера был привычным. Эбби шел рядом, чувствуя тепло ее ладони в своей, и это прикосновение было единственным якорем в море безумия. Она отперла дверь дрожащими руками, впустила его в прихожую, где пахло ванилью и чем-то домашним — последним напоминанием об отце, которого больше не было. Лана быстро скользнула в спальню, оставив дверь приоткрытой, и через минуту вышла в мягком свитере, который был ей велик, и в свободных домашних штанах. Волосы она собрала в небрежный пучок, открывая тонкую шею. — Руки помыть? — спросил Эбби, когда они прошли на кухню. — Ага, раковина там, — кивнула она, наблюдая, как он моет руки, как вода стекает по его пальцам, и в груди что-то тепло сжалось. Она уже собиралась плюхнуться на диван, как вдруг услышала его голос: — Слушай… я могу испечь пирог. Яблочный. Если ты не против. Лана замерла, обернулась и уставилась на него с искренним изумлением: — Ты?.. Готовишь? — В ее голосе звучало недоверие, смешанное с восхищением. Эбби пожал плечами, скрывая смущение: — Бабушка научила. Ну, когда я был маленьким. Говорила, что мужчина, умеющий готовить, — на вес золота. — Тогда валяй, — улыбнулась Лана и махнула рукой в сторону кухонных шкафов. — Мука вон там, сахар — слева, яблоки в холодильнике, в нижнем ящике. Форма для выпечки — над плитой. Пока он доставал ингредиенты и натягивал фартук, Лана устроилась на диване, поджав под себя ноги, и уставилась на него во все глаза. Свет из кухни падал на его лицо мягкими тенями, когда он просеивал муку, аккуратно смешивал масло с сахаром — движения были размеренными, уверенными, почти медитативными. Сильные пальцы месили тесто, неспешно, с какой-то спокойной грацией, и Лана вдруг почувствовала, как у нее пересохло во рту. «Какие же у него руки, — пронеслось у нее в голове. — Аккуратные. Надежные. У моего будущего мужа просто идеальные руки». Она чуть не поперхнулась от этой мысли, но прогнала смущение, наблюдая, как он ловко чистит яблоки, как тонкие ломтики ложатся ровной горкой, как он посыпает их корицей — и воздух наполняется пряным, теплым ароматом, который разливался по комнате, укутывая ее в кокон уюта. Когда пирог отправился в духовку, Эбби выдохнул, снял фартук и сел рядом с ней на диван — на расстоянии ладони, но этого было достаточно, чтобы Лана почувствовала жар его тела. — Через полчаса будет готов, — сказал он, и она поймала себя на том, что смотрит на его губы.

Через полчаса они сидели за маленьким столом, и первый кусок пирога растаял во рту Ланы — нежное тесто, сочная начинка с легкой кислинкой, идеальный баланс сладости и корицы. Она зажмурилась от удовольствия, тихо замычав, а когда открыла глаза, увидела, что Эбби смотрит на нее, и на его щеках выступил румянец. — Боже, это просто… невероятно, — выдохнула она, облизывая губы, и заметила, как его взгляд задержался на этом движении на секунду дольше, чем стоило бы. — Ты точно не учился в кулинарной школе? Она взяла еще кусок, отломила вилкой маленький кусочек и, не раздумывая, протянула ему: — Скажи, а. — Тебе не кажется это через чур? — Спросил тот отодвигаясь. Лана замерла с вилкой в руке, глядя, как Эбби отодвигается, будто она предложила ему не кусочек пирога, а отраву. — Через чур? — переспросила она, и в голосе проскользнула обида, спрятанная за насмешкой. — Я просто хотела, чтобы ты попробовал то, что сам испек. — Не всё нормально просто я и сам мог бы взять кусок. Лана немного расстроилась, что Эбби не дал себя покормить, но все же приняла это. Положила кусок обратно и спросила: — Как думаешь что произошло? Почему все парни исчезли, кроме тебя? Все новости говорят, что парни исчезли по всему миру. Эбби пожал плечами: —Не знаю. И, честно говоря, я напуган не меньше. Лана обошла стол и обнила его пытаясь успокоить. — Всё будет хорошо и у тебя и у меня. —прошептала она, глядя ему в глаза. В ответ он лишь крепче обнял ее. — Спасибо тебе за все.

***

В спальне было темно, только лунный свет сочился сквозь занавески, рисуя серебряные дорожки на постельном белье. Лана лежала на боку, глядя на профиль Эбби — четкая линия челюсти, подрагивающие ресницы. — Эбби… — шепнула она в тишину. — М? — Я люблю тебя. Слово повисло в воздухе, тяжелое и сладкое, как мед. Эбби повернулся, и в темноте блеснули его глаза. — Я тоже тебя люблю, Лана. — он коснулся ее щеки кончиками пальцев. — Так, как никогда никого не любил. Она придвинулась ближе, чувствуя жар его тела сквозь тонкую ткань футболки. — Тогда… давай займемся любовью. Как пара. Как те, кто любит друг друга. Эбби замер. Лана почувствовала, как напряглись его плечи. — Я… Лана, я не знаю. Я никогда… — Он запнулся, отводя взгляд. — Может не стоит? Слишком быстро? — Ничего не быстро, — она провела ладонью по его груди, чувствуя бешеное сердцебиение. — Я хочу тебя. Прямо сейчас. Не заставляй меня просить. Он колебался. Сопротивлялся. Но когда Лана потянула его за резинку шорт, он выдохнул — сдался. Ее пальцы скользнули под ткань. Сначала шорты, потом боксеры — и они полетели на пол. Лунный свет упал на его тело, и Лана ахнула. Член стоял твердый, пульсирующий — сантиметров двадцать пять, жилистый, с блестящей от пота кожицей, венки вздулись. Яички висели крупные, тяжелые, тугие. Она обхватила его ладонями — теплый, живый, такой уязвимый в ее руках. — Если будет больно — скажи, — прошептала Лана, начиная гладить. Ее пальцы исследовали: легкие поглаживания большими пальцами, мягкое надавливание, круговые движения. Эбби дышал все чаще, хватаясь за простыни. Лана надавила чуть сильнее, вжимая подушечки в упругую плоть. — Ах! — выдохнул он, и тело дернулось. — Прости! — Сказала она уберая руки. Лана убрала руки, но только на мгновение. Ее правая ладонь скользнула обратно, обхватывая член Эбби — горячий, пульсирующий, словно живое сердце. Пальцы сомкнулись вокруг ствола, ощущая каждый вздувшийся сосуд под тонкой кожей. Левая рука поднялась выше, к головке — влажной, набухшей, с перламутровой каплей смазки на самом кончике. — Не останавливайся, — выдохнул Эбби, запрокидывая голову. Лана провела большим пальцем по головке, описывая ленивые круги, смазывая выступившую влагу по всей чувствительной поверхности. Эбби закусил губу, когда она сжала чуть сильнее, а затем начала двигать рукой — медленно, дразняще, от основания до самой головки, сжимая на каждом обороте. — Ах… Лана… — простонал он, бедра дернулись навстречу ее ладони. Она ускорилась. Кожа скользила по коже с влажным хлюпающим звуком. Эбби хватал ртом воздух, его пальцы вцепились в простыни, мышцы живота напряглись каменными узлами. Пот выступил на лбу, стекая по вискам. — Я… я сейчас… Лана не замедлилась, дроча все быстрее, впитывая его стоны. Эбби выгнулся, и первая струя ударила ей в лицо — теплая, густая, покрывая щеки и губы. Вторая, третья — белые полосы на коже, капли стекают по подбородку. Она слизнула солоноватую влагу с губ, не останавливая движений, пока он не обмяк в ее руке. Лана встала, стягивая штаны вместе с трусиками — медленно, позволяя лунному свету вылизать каждый изгиб ее тела. Эбби смотрел завороженно, член снова начинал твердеть. — Иди сюда, — шепнула она, раздвигая ноги. Эбби опустился между ее бедер. Его язык прошелся по складкам — сначала робко, потом смелее, проникая внутрь, раздвигая горячую плоть. Лана застонала, вцепившись в его волосы, направляя голову глубже. Он лизал жадно, всасывая ее клитор, пока она не задрожала. Эбби не ответил словами — он ответил ртом. Его язык нырнул в нее, горячий и жадный, будто он хотел выпить самую суть ее желания. Член в его руке двигался в такт — медленные, выверенные рывки, от которых воздух вокруг накалялся. Лана застонала, запрокинув голову, пальцы впились в его волосы, прижимая лицо глубже. Она чувствовала, как его язык раздвигает складки, как он всасывает клитор, посасывая с той же ритмичностью, с какой его кулак сжимался на собственном стволе. Ее свободная рука скользнула к груди — сжала сосок, закатывая его между пальцами, пока второй рукой она направляла его лицо. — Да… вот так… — выдохнула она. Эбби замычал, вибрацией отдаваясь в ее лобке. Он лизал глубже, проталкивая язык внутрь, обводя стеночки, вылизывая каждый миллиметр, будто запоминая на вкус. Параллельно его пальцы сжимали член быстрее, головка уже блестела от смазки, венки вздулись. — Я… — начала Лана, но тело дернулось раньше слов. Орган накрыл ее волной — горячей, взрывной. Она выгнулась, закричав, бедра сжали его голову. Струя ударила ему в лицо — прозрачная, вязкая, заливая щеки, губы, подбородок. Эбби не отстранился. Он слизнул все жадно, глотая, облизывая каждую каплю с пальцев собственного лица. Лана смотрела, как он сидит перед ней, мокрый, с блестящими от нее губами, с раздутыми ноздрями, с членом, стоящим как камень — и внутри вспыхнуло новое пламя. — Хватит, — выдохнула она, стаскивая с него футболку. — Теперь я. Она села верхом, прижимая его член между своей грудью — пышной, пятого размера, мягкой и тяжелой. Сжала груди, обхватывая ствол, и начала двигаться, натирая головку о ложбинку. Эбби застонал, видя, как ее плоть обволакивает его, как розовые соски скользят по его животу. Еще несколько движений — и он кончил снова, заливая ее грудь горячими струями. Лана улыбнулась, оседлала его бедра, и одним движением насадилась на член — глубоко, до упора. Они замерли на миг, срастаясь в единое целое. Затем она начала скакать — быстро, яростно, впуская его снова и снова, пока комната не наполнилась их криками. Лана двигалась на нём, как всадница на диком жеребце — бёдра ходили ходуном, влажные шлепки разбивали тишину спальни. Член Эбби входил в неё до самого основания, растягивая стенки, каждый толчок отдавался в низу живота электрической дрожью. Она наклонилась вперёд, грудь качнулась, тяжелая и податливая, и прильнула сосками прямо к его лицу. — Возьми… — выдохнула она, не сбавляя ритма. Эбби поймал сосок ртом — жадно, всосал глубоко, обводя языком тугую горошину. Он посасывал, покусывал, втягивая в себя её плоть, пока вторая рука сжимала вторую грудь, мнущая, катая сосок между пальцами. Лана застонала громче, скача быстрее, член входил в неё с влажным чавкающим звуком, смазка стекала по бёдрам. — Сильнее… — шепнула она, сжимая грудь вокруг его лица. Эбби замычал, всасывая сосок до красноты, язык плясал по набухшей вершине. Лана вцепилась в его плечи, бедра ходили ходуном, клитор тёрся о его лобок с каждым движением. Воздух стал густым, как патока, — запах пота, секса и влажной кожи заполнил комнату. — Я… я сейчас… — выдохнула Лана, мышцы внутри сжались вокруг члена. — Давай, — хрипло выдохнул Эбби, отрываясь от соска. — Вместе. Они кончили одновременно — волна ударила снизу, выгибая её спину дугой. Лана закричала, изливаясь на его член, горячие струи сжатий обхватили ствол, а Эбби вздрогнул, заливая её изнутри густыми толчками семени. Они замерли на миг, тяжело дыша, срастаясь в единое целое. Но Лана не остановилась. Она приподнялась, член вышел с мокрым хлюпом, и опустилась вниз — на анал. Тугая дырочка приняла его медленно, со скрипом, кожа натянулась до предела. Она выдохнула сквозь зубы, садясь до упора, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг чужой плоти. — Ещё… — прошептала она, начиная скакать снова. Толчки стали глубже, жёстче, анальное кольцо пульсировало вокруг каждого дюйма. Эбби застонал, вцепившись в её бёдра, помогая двигаться. Лана вскрикнула, когда его большой палец надавил на её клитор, и оргазм накрыл её снова — судорожный, выматывающий, выбивающий воздух из лёгких. Эбби кончил следом — горячая струя ударила глубоко в анус, заливая, наполняя до краёв. Лана рухнула на него, грудь прижалась к его груди, дыхание сбилось. Глаза слипались, тело превратилось в желе. — Я… — начала она, но слова утонули в темноте. Она вырубилась первой, обмякнув на нём. Эбби через минуту последовал за ней — провалился в сон, член всё ещё внутри, мокрый и тёплый, остывая в глубине её тела.

***

Солнце пробилось сквозь щель в шторах, лизнуло спутанные волосы, разбросанные по подушке. Эбби открыл глаза первым — член всё ещё покоился внутри Ланы, влажный, сморщившийся, ноющий от вчерашней гонки. Он аккуратно вышел, чувствуя, как её стенки сжимаются на прощание, и пошлёпал в ванную. Душ смыл липкую корку. Зубы почищены, волосы зачёсаны назад, джинсы на мокрое тело — он уже стоял у плиты, когда чайник закипел. Две кружки: ему — чёрный, ей — с мёдом и лимоном. Бутерброды с маслом и сыром хрустели на тарелке. Звук шагов. Он обернулся — и замер. Лана стояла в дверях кухни абсолютно голая, только две полосатые носочные куклы болтались на её запястьях, смешные, с выпученными пуговичными глазами. Свет падал на её грудь — тяжёлую, с набухшими сосками, на бёдра, ещё хранящие отпечатки его пальцев. — Доброе утро, — сказала она сонно, и Эбби почувствовал, как кровь приливает к щекам. Член дёрнулся в шортах, упираясь в ширинку. — Лан… ты… — Сядь, — перебила она, подходя к столу. — Завтракать будем. Он сел. Она села напротив, раздвинув ноги, и взяла кружку в обе руки. Чай пах мёдом. — Сними одежду, — сказала она, отхлебнув. — Что? — Сними. Всё. Эбби колебался секунду. Потом расстегнул джинсы, стянул футболку, и сел голый на стул, чувствуя себя нелепо и возбуждённо одновременно. Член уже стоял твёрдо, головка блестела у самого пупка. Лана подвинула свою кружку ближе к краю стола. — Приставь к ней. — К кружке? — Да. Он замер. Это было странно — даже для них. Но её глаза смотрели спокойно, без тени насмешки. Эбби взял член, пристроил головку к краю керамической кружки, и замер. Лана улыбнулась. Её рука скользнула по столу, пальцы сомкнулись вокруг его ствола — и она начала двигать. Медленно, сжимая на каждом обороте, размазывая капельки смазки по горячей коже. — Ах… Лан… — выдохнул он. — Тсс. Смотри на меня. Она дрочила быстрее, головка скользила по краю кружки, влажный звук смешивался с шипением пара. Эбби вцепился в столешницу, когда первая струя ударила в чай — белая, густая, растворяясь в тёплой жидкости. Вторая, третья — кружка наполнилась молочной мутью. Лана не убрала руку. Она продолжала двигать, сжимая ещё быстрее, пока член снова не дёрнулся — и вторая порция выплеснулась прямо на бутерброд, пропитывая хлеб, смешиваясь с маслом. Эбби обмяк, тяжело дыша. Лана отставила его кружку. Потом взяла свою грудь, сжала, и из соска брызнула тонкая струйка молока — прямо в чай. — Держи Эббичка. Эбби взял. Хлеб хрустел, сперма была солоноватой, масло таяло на языке. Лана отпила из своей кружки, облизала губы, и улыбнулась. — Спасибо дорогой за завтрак. — Сказала она.