Господин Арлекин

Зеркало в ванной запотело неровно — по краям чище, в середине, там, где пар от душа осел плотнее всего, мутное, будто кто-то нарочно оставил ей узкую щель, чтобы видеть только часть себя. Она стояла перед ним в одном белье, зубная щетка двигалась механически, слева направо, сверху вниз, как учили в детстве. Считала движения: восемь циклов на нижние зубы, восемь на верхние. Если собьешься — день пойдет не по сценарию. Считать стало проще, чем чувствовать. Пена во рту была мятной и обжигала небо тем странным холодом, который через секунду становится жжением. Избавившись от мяты на языке, она ополоснула лицо и замерла, вглядываясь в проступивший сквозь мутную дымку силуэт. Из зеркала на неё смотрела женщина без лица, то есть с лицом, конечно, но еще пустым, ничьим. С усталыми складками у рта, которые за ночь не разгладились, с синевой под глазами, которую сон не тронул, потому что сна, по сути, и не было — было лежание с закрытыми глазами и счетом до тысячи (и почему это называют отдыхом?) Она улыбнулась зеркалу и проверила зубы — белые, ровные, чужие какие-то в своей правильности. Провела языком по внутренней стороне щеки, ощущая шероховатость, с которой всегда начинался день. Там, где вчера прикусила себя, когда не сдержала слово, что лишне сорвалось с языка — ранка почти зажила. Почти. — Готова твоя блистательная улыбка, господин Арлекин? Голос вышел из неё сам, привычно, без раздумий. Будто произносился этот вопрос каждое утро вот уже много лет, что даже стал частью ритуала. Таким же обязательным, как чистка зубов и умывание ледяной водой. Или как этот тюбик пасты с отломанным колпачком, который давно пора выбросить, но руки не поднимаются, потому что выбросить — значит признать, что что-то закончилось, а признавать окончания она больше не умела. Улыбка вышла хорошо. Профессионально. Уголки губ приподнялись ровно настолько, чтобы не сойти за безумную, но и не показаться холодной. Идеальный баланс, выверенный годами тренировки перед этим самым зеркалом, перед этой самой трещиной в стекле слева направо, которая делила её отражение на две неравные части. Она наклонилась ближе. Вгляделась в собственные глаза — серые в этом утреннем освещении — и попыталась найти в них то, что искала каждый день и каждый день не находила. Не находила и сегодня — только усталость, аккуратно спрятанную под верхним веком, где её не разглядит никто, кроме самой себя. И то, если специально искать. Крем она выдавила на тыльную сторону ладони — маленькую белую горку, холодную, пахнущую какой-то приторной ванильной лавандой. Растерла между пальцев и только потом коснулась лица. Точка на лбу. Точки на скулах. Точки под глазами, где кожа тоньше всего и любое прикосновение отзывается легкой болью — не физической, а какой-то другой, будто под этой полупрозрачностью живет что-то, что не хочет, чтобы его трогали, чтобы его закрашивали, чтобы его прятали под слоем белого. Молит остановиться. Она вбивала крем подушечками пальцев, короткими движениями, снизу вверх — против гравитации, против того, как лицо стремилось опуститься само собой, обмякнуть, разойтись морщинами усталости. Каждое движение было маленьким актом сопротивления. Каждое движение было ложью, которую она наносила на себя слой за слоем, пока настоящее лицо, то, что было под кремом, гримом и белой пудрой, не исчезало совсем, будто его и не было никогда. Иногда, в самые честные минуты (а таких оставалось все меньше), она думала, что грим не покрывает лицо. Грим его за—ме—ня—ет. И где-то там, глубоко под слоями белил и алой помадой, спрятано то, настоящее лицо, которое она видела последний раз так давно, что уже не помнит, какое оно было. До того, как научилась держать спину прямо, а губы сомкнутыми. Кисть легла в ладонь привычно, как продолжение руки. Белая основа покрыла кожу ровным слоем — от линии волос до подбородка — стирая веснушки и покраснение от вчерашних слез, стирая все то, что делало лицо живым, и оставляя вместо этого гладкую поверхность. Полотно. Чистый холст, на который сейчас ляжет рисунок. Черным она обвела глаза — острым ромбом вытянутым углом вверх, выходя за бровь. Точка под глазом, под левым, там, где сегодня особенно хотелось быть грустной. Красным — губы, широкая и раскатистая улыбка, нарисованная за секунды, когда настоящая требовала усилий и того, чего у неё уже почти не осталось. Она отступила на шаг. Посмотрела. Из зеркала на неё смотрел Господин Арлекин. Совершенный, симметричный, веселый — по крайней мере, так казалось всякому, кто не умел читать по глазам. А глаза были её, единственное, что осталось не закрашенным, что предательски продолжало быть настоящим под всем этим фарфоровым великолепием. Костюм висел на вешалке, как и всегда — черно-белые ромбы, ткань, знавшая её тело лучше, чем знали его люди, потому что она не спрашивала, просто облегала, держала форму, независимо от того, что творилось внутри. Она провела ладонью по рукаву — прохладная, чуть шершавая и колючая у швов, там, где вчера натирало, и кожа под мышкой уже привыкла к этому раздражению, что даже уже перестала жаловаться. Тело умеет привыкать. Тело умеет молчать даже тогда, когда болит — особенно тогда, когда болит. Она вдела руки в рукава. Одна сторона — светлая, будто выцветшая от времени. Вторая — темная и глубокая, поглощающая свет. Она застегнула пуговицы одну за другой, снизу вверх, чувствуя, как ткань стягивает ребра и дыхание становится чуть более контролируемым. Воротник — жабо, пожелтевшее и потрепанное — она подняла и расправила вокруг шеи. На мгновение показалось, что это не украшение вовсе, а ошейник, красивый и гофрированный, но все же ограничивающий насколько высоко можно поднять подбородок, прежде чем ткань начнет давить на горло. Ромбы на груди — идущие друг за другом безупречным узором. Она смотрела на них и думала, что вот, собственно, и весь секрет: черное и белое, ничего между. Никаких оттенков. Никакой возможности сказать «мне сегодня не очень», потому что Арлекин не бывает «не очень» — Арлекин бывает или ослепительным, или никаким, а «никакой» — сегодня появиться на сцену не может. Она застегнула последнюю пуговицу у горла. Вдохнула, насколько позволяла ткань. Выдохнула. В дверях спальни, за секунду до того, как выйти к тем, кто ждал её, она в последний раз бросила взгляд в зеркало. — Готова, — сказала она себе. И, возможно, не была уверена, что это правда. Сегодня у неё главная роль. Не эпизод, не второй план — глава семьи, та, на ком держится весь дом, весь маленький мир из четырех стен и четырех сердец, каждое из которых ждало от неё чего-то своего, и каждое из этих ожиданий она несла отдельно. Жене — быть надежной. Зарабатывать столько, чтобы не приходилось считать до зарплаты дни, а после — считать, что осталось. Быть внимательной ровно настолько, чтобы усталость в глазах не читалась как равнодушие. Быть милой в те десять минут вечером, что оставались до сна — единственные десять минут, которые не принадлежали больше никому. Дочке — быть ласковой. Щедрой не деньгами даже, а временем и вниманием, тем особым взглядом, каким смотрят на ребенка, когда действительно видят его, а не просто присутствуют рядом, думая о своем. Собаке — кормить, гладить и выгуливать. Да и желательно не срываться, когда та скулит в три часа ночи. Хомячку — менять опилки и следить, чтобы вода не заканчивалась. Самая маленькая роль во всей этой пьесе, но и её нельзя было провалить. А еще была работа… Манеж пах холодным металлом реквизита и жженым попкорном. Свет прожектора бил в лицо так сильно, что зал за его границей превращался в размытое пятно. Она кувыркалась, жонглировала, падала нарочно эффектно и смешно, с точно выверенным звуком шлепка о доски — вставала, разводила руки, ждала смеха. Смеха было мало. Первые ряды еще улыбались, скорее из вежливости, но дальше, в глубине трибун, кресла пустели одно за другим — тихо, без скандала: люди просто вставали и уходили, не дожидаясь финала, застегивая куртки на ходу, будто и не начинали смотреть вовсе. У кассы, она знала, в этот самый момент кто-то требовал деньги назад, ровным голосом произнося слово «неинтересно», как приговор, не подлежащий обжалованию. Она играла на пустеющий зал так же старательно, как играла бы на аншлаг. Улыбка не дрогнула, реприза за репризой шли по накатанной колее, тело двигалось безупречно, но каждое пустое кресло отзывалось внутри чем-то вроде тихого щелчка, будто гасили лампочку за лампочкой в и без того неярко освещенной комнате. К финалу зал был на треть пуст, и оставшиеся хлопали жидко, из последних сил, а она кланялась так низко и почтительно, словно зрителей было по-прежнему полно. За кулисами, стягивая перчатку, она услышала, как директор цирка бросил кому-то на ходу, не понижая голоса: «Сборы опять не те. Так дальше нельзя». Она не обернулась, не стала оправдываться — оправдываться означало бы снять маску хоть на секунду, а снимать её сейчас, здесь, было немыслимо. Только руки, что были еще в блестках, сжались так, что ногти оставили на ладонях четыре полумесяца. Вечером на кухне — то, ради чего берегли эти десять минут — разговор с женой соскользнул куда-то не туда с первой же фразы. «Ты опять не слышишь меня». «Ты снова где-то не здесь». Жена говорила негромко, и от этой тишины было больнее, чем от любого крика. Ведь крик можно было бы списать на вспышку, а тихая усталость означала, что вспышки закончились, что осталось только это вымотанное разочарование. Арлекин слушала. Хотела сказать: я здесь, я вся здесь, просто внутри меня никого нет, кому можно было бы предъявить. Сказала вместо этого: «Прости. Я постараюсь». Улыбнулась, той самой, выверенной улыбкой, и пошла мыть посуду, чтобы руки были заняты хоть чем-то, что не требовало объяснений. Позже, маленькие пальцы теребили край её рукава, водили линии по ромбам на ткани — черный, белый, черный — а голос, тонкий и требовательный, спрашивал: «Мам, ты меня вообще слушаешь?» Она слушала. Она клялась себе, что слушала, но между «слушать» и «услышать» пролегала пропасть, через которую в тот вечер у неё не хватило сил перекинуть мост. Дочь надулась и ушла к себе в комнату, унося с собой обиду — единственное, что Арлекин в тот вечер сумела ей передать по-настоящему, вместо нежности, которая так и осталась внутри, невысказанной и никому не доставшейся. Домашние тапочки, обнаруженные позже, в углу коридора, пахли остро и безошибочно. Собака смотрела снизу вверх виновато, прижав уши, и Арлекин, присев рядом, погладила её по загривку, сказала: — Ничего страшного, маленькая, — голосом мягким настолько, что сама удивилась, откуда он взялся, этот последний, уже почти исчерпанный запас мягкости. Или бессилия. Тельце — маленькое и неподвижное, свернувшееся в опилках — она нашла уже поздно вечером, укладывая дочь спать, когда та попросила проверить — «почему хомка не бегает в колесе?». Она не знала, сколько он так пролежал — час, полдня, и это незнание было хуже всего. Значит, не заметила раньше, не проверила вовремя, не спросила себя, когда в последний раз слышала, как он скребется. Стоя над клеткой, Арлекин физически ощутила, как что-то внутри неё перестало биться. Улыбка на лице, нарисованная красным, в этот момент показалась ей не просто театральным жестом, а издевательством. Арлекин улыбался смерти, пока настоящая она внутри задыхалась от невозможности даже вскрикнуть. Арлекин закрыла дверь детской. Прислонилась спиной к стене в темном коридоре и не позволила себе ни единого звука. В ванной, уже глубокой ночью, она снимала грим ватным диском, пропитанным мицеллярной водой. Медленными кругами, от виска к подбородку — белая краска сходила полосами, обнажая под собой не лицо даже, а что-то более уязвимое: покрасневшую и раздраженную кожу, о существовании которой грим позволял забыть весь день. Черный контур глаз размазался, потек вниз серыми разводами — не от воды, а от того, что где-то на середине этого ритуала она все-таки заплакала, беззвучно, не позволяя дыханию сбиться и плечам вздрогнуть. Она посмотрела на себя в зеркало. Лицо — наполовину свое, наполовину еще чужое. Попыталась улыбнуться. Не для кого-то — просто себе, своему отражению, в качестве последней попытки. Не получилось. Уголки губ дрогнули и опустились сами собой, будто мышцы, отработавшие целый день чужую радость, отказались больше подчиняться. В постели, она натянула одеяло до подбородка, свернулась на боку — привычная поза, которая обычно приносила хоть какое-то подобие покоя, но не сегодня. Мысли шли по кругу, и каждая царапала заново одно и тоже место, не давая ране закрыться. Она лежала, считала вдохи, потом выдохи, потом просто лежала, ничего не считая, потому что счет давно перестал помогать. И тогда, в темноте, шепотом, обращенным в никуда или, может быть, к себе самой, что пряталась где-то под всеми ролями сразу, она спросила: — Господин Арлекин, можете ли вы обнять меня? Вопрос повис в тишине спальни, нелепый и почти детский, и она уже приготовилась к тому, что ответом будет только молчание. Но кто-то прижался к её спине сзади — мягко и ощутимо всем телом — захрустела ткань, знакомая до последней торчащей нитки. Прикосновение было теплым, пахло сладковатым театральным гримом, и шершавая кожа коснулась её щеки, оставляя едва заметный белый след. Она не обернулась, потому что знала, что обнимает её не кто-то другой, ведь кроме неё в этой комнате никого никогда и не было… Она заплакала, уже не сдерживаясь, не следя за дыханием, и слезы текли теперь свободно, безо всякого расчета на зрителя. Потому что зрителей не осталось: только она, свернувшаяся в позе эмбриона, обнимающая собственное тело. А утром зеркало в ванной снова запотеет. Она привычно проведет ладонью по стеклу, стирая лишний пар, и увидит того, кто давно стал её единственным союзником. Возьмет зубную щетку, вода будет ледяной, и голос — тихий, как шуршание театрального занавеса — спросит из глубины отражения: — Готова твоя блистательная улыбка, господин Арлекин? Она ответит. И, прежде чем выйти из ванной, поправит воображаемый воротник. Ведь если на манеже не будет Арлекина, пустота, которая копилась годами, наконец-то поглотит её без остатка. Она продолжает играть не потому, что хочет, а потому что боится узнать, кто останется, когда спектакль будет окончательно завершен…