Я для тебя останусь

В конце туннеля яркий свет, и я иду Иду по выжженной траве, по тонкому льду Не плачь, я боли не боюсь, её там нет Я больше может не вернусь А может, я с тобой останусь

Город 312 – Останусь

***

            Питерская сырость вкупе с минусовой температурой, заставляла прохожих ёжиться от холода. Лёгкая изморось в какой-то момент сменилась на хлопья снега, что начинали таять ещё не успев коснуться асфальта и теплее от этого не становилось. Влад исключением не был, как и все остальные прохожие, нахохлившимся воробьём, он всё сильнее кутался в куртку, и только Петя, рядом с ним, кажется, вообще не чувствовал мерзлоты. В расстёгнутой куртке, без шарфа и шапки, он шёл широко улыбаясь и только покрасневшие щёки выдавали, что погода и на него воздействовала. – Тебе не обязательно меня провожать до метро. Я ж не девчонка, сам как-нибудь дойду. – отшутился Влад от собственного смущения, поглубже в карманы пряча руки. – В отличие от тебя, мне сейчас через пол Питера ехать не придётся, так что дай мне побыть немного джентльменом.             Джентльменом Петя, честно говоря, был хреновым. Сначала сам Влада вытащил после тренировки по слякоти прогуляться через полгорода, а теперь запереживал, как же он бедный домой доберётся. Но Влад хоть про себя немного и возмущался, а сам же, от возможности провести вот так вот время вместе, готов был, как щенок, вилять радостно хвостом. Отмотайте время на пару часов назад, а Влад всё равно упрямо с Петей гулять побежит, даже зная, что до косточек промёрзнет, да ещё и перчатки по дороге где-то прошляпит. – Надеюсь завтра будет теплее. Задолбал этот холод. – Но на лёд тебя всё равно тянет. – Петя Влада локтем слегка в бок пихает, а тот недовольно-возмущённо фыркает.             Влад на чужой подкол отвечает не сразу, но черти в глазах бегать начинают – ищут куда бы этого горе-джентльмена вместо льда утянуть. Когда такое место находится, Влад свои руки из карманов высовывает, за Петю цепляется и затягивает его вслед за собой в неприметный переулок, недалеко от станции метро. – Лучше бы согреться помог, а не возмущался.             Петя высокий, а Влад, хоть и ненамного ниже, а всё равно, за воротник куртки к себе пониже резко притягивает и целует крепко, а главное так горячо, что и холод, и сырость, и случайные прохожие неважны становятся. Ему на поцелуй отвечают также пылко и кажется, что ещё чуть-чуть и от этого всего голову снесёт. Хочется куртки эти дурацкие скинуть, да и вообще всю лишнюю одежду куда-нибудь сбросить и только трогать-трогать-трогать чужое разгорячённое тело, получая ответные ласки. Но они всё ещё на улице в переулке у метро, где постоянно проходят случайные люди и забывать об этом нельзя. – Нас посадят. – смеётся Петя, но от губ Влада не отстраняется. – Или отпиздят. – Влад снова кратко целует Петю в краешек губ. – Вероятно, нас и отпиздят, и посадят, и ещё раз отпиздят. – теперь он сам к Владу за поцелуем тянется, а тот уворачивается и поцеловать удаётся лишь смазано в щёку.             И в правду ведь опасно всё это – и отпиздить, и посадить, и даже убить могут, если кому-то не тому на глаза попадутся. Влад это всё отлично понимает, хоть и забить на это всё хочется. Просто взять, бросить всё и как обычные парочки за руки держась гулять, целуясь в скверах и парках, при этом не боясь, что их не примут в мире. – До завтра, Петруччо. Мне бежать уже надо.             Владу не нужно оборачиваться, чтобы знать, что Петя продолжает его взглядом провожать, когда он вырвавшись из объятий быстро к станции бежит. Бежит, потому что знает, что стоит чуть задержаться, дать себе хоть лишнюю секунду и он развернётся, чтобы снова к Пете броситься и предложить ещё пешком до следующей станции пройтись, чтобы выцепить дополнительное совместное время. Но так нельзя. У них обоих завтра тренировка утром, а Владу ещё и в колледж по пути заскочить нужно будет. Поэтому сейчас он бежит, останавливаясь лишь у турникета, ожидая, когда он откроется, списав оплату с проездного, бежит, чтобы завтра встретиться вновь и вновь расстаться у станции метро. И так всю жизнь в надежде, что однажды эти бесконечные встречи-расставания закончатся и они наконец смогут остаться вместе никуда не убегая.             Мысль о том, что где-то там, вдалеке, будет место для них двоих, греет душу, заставляя дураком улыбаться. Год, другой, и может быть им наконец не придётся скрываться? Не будет этих подшучиваний про лучших друзей и «братьев» … Может однажды они смогут рассказать про свои отношения открыто и честно, но уже после Олимпиады, да и завершения карьеры в целом, и будет это где-то за пределами Родины. А может и в России, но только в какой-нибудь другой России…             А пока что никакой «другой» России нет, есть только одна серая действительность, в которую в которую Влада резко выдергивают, вместе с его рюкзаком, который из рук выхватить пытаются. – Вы чего? – непонимающе вопрошает Влад, вырывая свой рюкзак из рук странного зачуханного мужика.             Немолодой мужчина что-то совсем невнятно бормочет, но Влад конфликт продолжать не намерен, лишь рюкзак поудобнее перехватывает и ухо правое втыкает наушник, включая музыку, вновь в телефон и свои мысли погружаясь. Неадекватный пассажир, садится рядом, но успокаивается лишь ненадолго. Проехав пару станций, Влад получает совсем уж неприятный пинок в колено. – Дед, с тобой всё нормально? – терпение кончается и не влезать в конфликт становится всё сложнее, но нехорошее тревожное чувство под ложечкой заставляет нахмуриться и отступить. К чёрту это метро, выйдет на следующей станции и дождётся следующего состава. Ещё и Пете пожаловаться успеет, что тот его загулял, а ему теперь с психами ездить приходится.             Повесив рюкзак на одно плечо, Влад проходится по пустому вагону к дверям, ожидая остановки на станции. Он снова погружается в мысли, на этот раз обдумывая о том, что может завтра напроситься к Пете с ночёвкой домой? Но тогда ему придётся встать ещё раньше, чтобы не опоздать на пары – от Пети ехать дольше, чем от собственного дома.             Неожиданно, Влад замечает в отражении окна, что за его спиной стоит тот самый странный мужик, что ранее пытался спиздить рюкзак. Он даже дёрнуться не успевает, когда краем глаза замечает блестящее лезвие ножа, что тут же с болью погружается в шею.             Влад ногой успевает оттолкнуть от себя неадеквата, но уже поздно – других пассажиров в вагоне нет, а горячая кровь стремительно марает и без того отсыревшую под снегом куртку. Хорошо хоть, состав уже тормозит, а значит на станции ему точно помогут и всё что ему останется, это попозже отписаться Пете, что всё хорошо, что это просто маленькое недоразумение, и что через недельку-другую он снова будет вместе с ним бодро прыгать на тренировках и гулять после них, иногда затаскивая своего «лучшего друга» в тёмные переулки для поцелуев. Жаль только, что сезон так резко завершить придётся. С такой травмой его точно с соревнований сняться заставят. Но ничего, он за Петю с трибун поболеть сможет. Зато сейчас сил наберётся и в следующем сезоне он ему спуску на соревнованиях не даст. Может даже квоту на Олимпиаду выцепит, если только Семененко их обоих проворнее не окажется.             Только вот поезд всё никак не спешит останавливаться, а картинка перед глазами предательски расплываться начинает. А Петя, к которому так сильно сейчас прижаться хочется – далеко. И от несправедливости этой плакать хочется. Не от боли, и не от страха, а именно от несправедливости и неизвестности.             Когда состав останавливается, Влад уже не слышит ни криков людей на перроне метро, ни ругани сотрудников метрополитена, ни голоса солистки города 312, что в его наушниках продолжает петь, даже не зная, что стало с её единственным слушателем в этот момент.

***

            Останусь пеплом на губах Останусь пламенем в глазах В твоих руках дыханьем ветра Останусь снегом на щеке Останусь светом вдалеке Я для тебя останусь светом

            ***

            Петя просыпается резко, в холодном поту от ужаса, со сбитым дыханием от паники и со слезами, что неприятными полосами продолжают скатываться по щекам. Кошмар. Ему просто приснился кошмар. Но он был настолько реалистичным, что руки продолжают дрожать, а события сна, как заевшая пластинка, продолжают из раза в раз прокручиваться в голове. Он продолжает пытаться отдышаться и успокоиться, но к желудку подкатывает тошнота, а перед глазами застывает картинка, которую забыть не получается.             Но это сон, просто очень плохой сон. Нет у него причин ненавидеть второе февраля двадцать четвёртого года, потому что не было тогда ни метро, ни мужика с ножом, ни Влада, которому этот нож в горло всадили в этом грёбаном метро. И, конечно же, на опознание в морг тоже никому ездить не пришлось – ни родителям Влада, которых вызвонила полиция, сразу после всего случившегося, ни Пете, который никак не мог поверить, что Влад, с которым он расстались у станции метро всего несколько часов назад, умер.             Пятого февраля, всё того же года, тоже не было. Просто не могло быть, ведь Влад не умирал, и, если кому-то кое-как и копали яму в промёрзлой кладбищенской земле, то точно не ему. Это не он такой чужой и ненастоящий, как безжизненный манекен лежал в гробу, среди иронично живых-неживых цветов, жизнь которых унесло лезвие в людской руке.             Не он.

Не он.

Не он.

Не было никогда такого!

            Но мозг сон проигрывать продолжает и вот уже перед Петиными глазами маячат стены небольшого храма, а он сам стоит у изголовья гроба, где на подушке, в обёртке из скользкой блестящей синтетической ткани, мирно покоится голова восковой фигуры, так сильно похожей на того, кого он сильно любил. Но это не может быть Влад, ведь Влад – жив. Живых в гроб не кладут и в церкви их не отпевают. Только вот вокруг гроба все плачут и свечи в руках держат, а где-то сбоку, у лавки, Леру – младшую сестру Влада, кто-то из родственников успокаивает, пока она в истерике шепчет:

«Он жив. Он дышит. Я же вижу. Он не умер.»

            И Пете бы подойти к ней, успокоить, сказать, что она права, а это всё какое-то нелепое недоразумение, но подойти он не может – то был сон и он закончился, осталось лишь непонятное наваждение, которое подкидывает уже иную картинку, прямиком с кладбища. Тётка кричит, что покойникe руки-ноги развязать надо, а без ножниц не получается. Все охают – ахают и Петю это откровенно бесит. Он к гробу подходит, наклоняется и верёвки сковывающие, чуть оттянув, перекусывает зубами. Пусть ненормальным его считают, а цирк этот вокруг воскового манекена, заебал конкретно. Ведь это не Влад, а так, какая-то сомнительная кукла похожая на него.             Рядом кто-то рыдать сильнее начинает, кто-то причитает громко, кому-то плохо становится, а Петя по волосам, вьющимся рукой проводит – почти как настоящие – и на прощение в лоб целует, но на этот раз навсегда.             Но нет, это неправильно, ведь Влад жив и Петя это точно знает. Он взглядом по комнате проводит и сразу находит доказательства, что Влад жив и он рядом. Второй край кровати смят и ещё тёплый, значит Влад тоже не так давно проснулся, а теперь ушёл на кухню, где из-за двери как раз видно включённый свет. – Владос, прикинь, мне опять хуйня какая-то приснилась… – смеётся Петя, открывая дверь на кухню и тут же замолкает.             Влада на кухне нет, но есть Лиза, которая от услышанных слов на мгновение застывает, а на лице её появляется странное и печальное выражение. Ей не нужно ничего говорить, Петя и так всё понимает – и почему Лиза здесь, и почему сны ему такие странные снятся, и что не сны это вовсе, а воспоминания его собственные. – Прости, Петь.             Лиза подходит к нему и аккуратно обнимает. За что извиняется – не понятно. Это ему извиняться перед ней стоит, но в горле встаёт неприятный ком и кроме отчаянного сдавленного звука ничего не выходит, и слёзы снова по щекам стекают.  А где-то там, на одном из кладбищ Санкт-Петербурга, запорошённый снегом, уже не первый год стоит памятник, с фотографией юного, кудрявого, жизнерадостного парня, под которой значится:

Владислав Максимович Дикиджи

22.08.2004 – 02.02.2024