Призраки прошлого

Золотая искра взвилась в чёрное небо, лопнула с сухим треском, напоминающим перелом кости, и рассыпалась сотней огненных капель, которые повисли на мгновение, а потом начали медленно падать, шипя и угасая в сыром воздухе. Гарри Поттер не поднял головы. Он стоял на влажной траве у самой кромки Запретного леса, сжав руки в карманах мантии так сильно, что ногти впились в ладони даже через плотную ткань, и считал. Семьдесят восемь. Каждый фейерверк, каждая осыпающаяся звезда отдавалась где-то в груди глухим ударом, как будто внутри него били в набат. Он не мог объяснить, откуда взялась эта цифра, но она пришла сама, всплыла из подсознания, как труп в мутной воде. Семьдесят восемь – именно столько тел он вынес с поля боя в ту ночь. Семьдесят восемь лиц, которые он запомнил в последний миг, когда глаза стекленели, а дыхание замирало. Семьдесят восемь раз он мог сделать что-то иначе, быстрее, лучше. Счёт не имел значения. Никто не просил его считать. Но он считал, потому что остановиться означало забыть, а забыть было страшнее, чем помнить. Над Хогвартсом гремел праздник в честь годовщины победы. Прошёл ровно год с тех пор, как Волан-де-Морт рухнул на каменный пол Большого зала, и его тело, безжизненное и жалкое, унесли, как ненужный хлам. Год, как Гарри проснулся в больничном крыле с перевязанной головой и с пустотой в груди, которая никак не хотела заполняться. Год, как мир решил, что всё кончено. Всюду гремела музыка – кто-то из старшекурсников включил магический оркестр, и джазовые мелодии смешивались с визгом школьниц и хохотом учеников. Пахло жареным мясом, сливочным пивом, мокрой травой и дымом – тот запах, который Гарри теперь ненавидел больше всего. Каждый раз, чувствуя его, он слышал треск магии, крики, запах крови и пыли. Но никто больше этого не слышал. Только он. Кто-то из младших курсов – Гарри не разглядел лиц – додумался запускать маггловские фейерверки. Жест примирения, жест единения миров. «Мы теперь едины», – сказал Кингсли на церемонии открытия, и все захлопали. Гарри тоже захлопал, механически, как заводная кукла, и его ладони даже покраснели от хлопков, но он не чувствовал боли. Он смотрел, как оранжевая комета плавится в густых декабрьских облаках, и думал о том, как это похоже на падение тела, охваченного адским пламенем. Вот так же падал Фред – с улыбкой, которая навечно застыла на его лице, даже когда Джордж зажимал ему рану. Вот так же падал Люпин – без звука, просто оседая на землю, как тень в полдень. Гарри вздрогнул, когда очередной залп оглушительно хлопнул прямо над его головой, и земля под ногами вздрогнула. – Гарри! Ну перестань, это же чудесно! Гермиона подлетела к нему с такой стремительной энергией, что у него на мгновение закружилась голова. Её щёки раскраснелись от мороза и смеха, в каштановых волосах запуталась серебряная конфетти, которая поблёскивала в свете фейерверков, как крошечные звёзды. Она улыбалась той открытой, солнечной улыбкой, которую Гарри помнил ещё с первого курса – когда они жевали шоколадных лягушек в поезде. Тогда всё было просто. Тогда враги были плохими, а друзья – хорошими. Теперь он уже не знал, где проходит грань. – Чудесно, – повторил он, и его собственный голос прозвучал так, будто он говорил из-под воды, из глубины тёмного озера, где не слышно ничего, кроме собственного дыхания. – Да, очень красиво. Он даже попытался улыбнуться. Челюсти напряглись, уголки губ дрогнули вверх, и он почувствовал, как на скулах обозначились ямочки – та самая улыбка, которую все любили. Но глаза, чёрт бы их побрал, выдавали его с головой. Глаза оставались стеклянными, как у рыбы, которую поймали, но ещё не выпотрошили. Рон подоспел следом, тяжело дыша после бега, и хлопнул Гарри по плечу с такой силой, что тот качнулся вперёд. Рон всегда не умел рассчитывать силу, когда был в приподнятом настроении, и сейчас он был именно таким – пьяным от счастья, от победы, от того, что всё закончилось, а они остались живы. В его руке была кружка, из которой расплёскивалась пенная жидкость. – Смотри, Поттер, – проорал он, запрокинув голову и показывая пальцем в небо. – Вон тот зелёный – он даже на твою Аваду похож! Ха! Только без последствий! Гарри посмотрел туда, куда показывал Рон. Зелёный фейерверк действительно разразился сгустком изумрудного огня, и на мгновение мир окрасился в тот самый цвет, который он видел в своих кошмарах каждую ночь. Цвет, которым была убита его мать. Цвет, которым Волан-де-Морт хотел убить его. Цвет, в который окрашивались глаза его врагов перед тем, как они падали. – Да, – сказал он, и голос его был ровным, пустым, как чистый лист. – Без последствий. Рон засмеялся, но смех его прервался, когда он взглянул в лицо Гарри. На секунду в его взгляде промелькнула тень – как облако, набегающее на солнце. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого просто хлопнул Гарри по плечу второй раз, крепче, и отошёл к костру, где Молли раздавала сосиски. Гермиона не отошла. Она стояла рядом, и Гарри чувствовал, как её взгляд сверлит его насквозь. Она всегда умела видеть то, что другие пропускали мимо, – и сейчас она видела слишком много. – Гарри, – сказала она тихо, почти шёпотом, чтобы Рон не слышал, – ты ведь ничего не ел с самого утра? Я заметила, ты даже не притронулся к завтраку. Молли испекла пирожки с мясом, они ещё тёплые, я могу принести… – Не надо, Гермиона. – Он постарался, чтобы его голос звучал мягко, но получилось деревянно, как у того, кто разучился говорить. – Я не голоден. Правда. – Ты всегда не голоден в последнее время. – Она нахмурилась, и между её бровей обозначилась та глубокая морщинка, которая появлялась только тогда, когда она решала проблему. – Гарри, я волнуюсь. Мы все волнуемся. Ты не спишь, ты не ешь, ты постоянно смотришь куда-то вдаль, как будто там что-то видишь. – Я вижу фейерверки, – сказал он, и это прозвучало так нелепо, что он сам чуть не усмехнулся. – Они очень красивые. Гермиона вздохнула, и в этом вздохе было всё: и любовь, и отчаяние, и беспомощность. Она была готова сражаться с кем угодно – с драконами, с тёмными лордами, с министерскими бюрократами, – но она не знала, как бороться с пустотой в глазах человека, которого любила. – Ладно, – сказала она, сдаваясь, но не до конца. – Но завтра мы идём в Сент-Мунго. Я уже договорилась с целителем, он специалист по посттравматическому синдрому. Среди авроров это сейчас обычное дело, и он очень хороший, я проверяла. Гарри кивнул. Ему хотелось сказать, что никакой целитель не вытащит из него то, что засело там глубоко, почти в самом сердце магии, но он промолчал. Бесполезно. Она не поймёт. Никто не поймёт. – Завтра, – согласился он. – Конечно, Гермиона. Я пойду. Она сжала его локоть, оставляя на ткани тепло своих пальцев, и посмотрела на него так, будто хотела сказать что-то важное, но в последний момент передумала. Вместо этого она просто сказала: – Мы здесь. Мы с тобой. Помни об этом. И отошла к Рону, оставляя Гарри стоять одному у края леса. Он остался один. Толпа гудела в двадцати шагах, но между ними была невидимая стена, которую никто не мог пересечь. Гарри смотрел, как пламя костра пляшет в глазах студентов, как профессор Макгонагалл чокается с Невиллом, как Молли обнимает Джинни, а Джинни оглядывается и ищет его взглядом. Он не встретился с ней глазами. Он отвернулся. И тут он заметил магазин. Маленький, неприметный, прилепленный к подножию восточной башни, – «Волшебные вредители», кажется, специализировался на средствах от флоббер-червей и оборотней. Витрина была тёмной, хозяин давно ушёл праздновать, и только бледный свет уличного факела отражался в стекле. Это стекло было старым, мутным, но в нём всё равно можно было разглядеть лица – силуэты, отражения, пляшущие тени. Гарри перевёл взгляд на стекло. Сначала он увидел себя – взлохмаченный, бледный, с синими тенями под глазами, которые могли бы лежать и у трупа. Потом он увидел за своей спиной отблески фейерверков и неясное пятно, которое двигалось в такт музыке. А потом – за этим пятном, в самой глубине тёмного стекла, там, где не должно было быть ничего, потому что там была стена, – он увидел Сириуса. Сердце пропустило удар. Сириус стоял неподвижно, опершись плечом о невидимый косяк, и смотрел на Гарри. Он был бледнее, чем Гарри помнил, – почти прозрачный, как дым, который начинает рассеиваться на ветру. Чёрные волосы падали на глаза, но взгляд был ясным, острым, как лезвие ножа. Тонкие губы искривились в той самой кривой улыбке, которую Гарри видел на площади Гриммо, когда Сириус думал, что его никто не видит, – горькой, полной боли и странной, безнадёжной любви. И в этой улыбке было что-то ещё. Укор. Ну что, щенок, – словно говорил он. – Ты выжил. Ты победил. А я лежу за занавесью уже год, и ты даже не пришёл сказать мне, что всё было не зря. Ты справился? Ты сделал это ради меня? Гарри замер, забыв дышать. Воздух в лёгких стал тяжёлым, как свинец, и он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Он сделал шаг вперёд, к витрине, и в этот момент Сириус чуть наклонил голову – такое знакомое, родное движение, которое Гарри видел тысячи раз. – Гарри, ты чего? Голос Гермионы донёсся откуда-то издалека, словно она говорила через слой ваты. Он не обернулся. Он не мог оторвать взгляд от отражения. Губы его шевельнулись, и он попытался произнести имя, но вместо звука из горла вырвался лишь хриплый, сухой выдох. Он резко обернулся, чуть не сбив с ног какого-то первокурсника, который тащил в руках тарелку с пирожными. За его спиной никого не было. Только смеющиеся лица, огни, чёрные силуэты замка на фоне звёздного неба и дым от фейерверков, который медленно стелился по земле. Гарри перевёл взгляд обратно на витрину. В стекле отражался только он сам – тот же самый уставший парень, который не спал уже несколько суток. Но Сириуса там больше не было. Исчез так же внезапно, как появился. – Ничего, – выдохнул Гарри, чувствуя, как кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной и липкой. – Просто… показалось. Устал, наверное. Переутомился. Гермиона подошла ближе, и Гарри заметил, как её глаза быстро скользнули по его лицу, по витрине, по его рукам, которые он снова спрятал в карманы. Она не поверила ему – он видел это по тому, как она сжала губы в тонкую линию, – но она ничего не сказала. Только взяла его под локоть, притянула к себе, и они вместе пошли обратно к костру. Вокруг гремела музыка. Кто-то танцевал. Минерва Макгонагалл, сняв свою шляпу, отбивала ритм ногой, и это было так странно и так смешно, что даже Гарри почувствовал что-то похожее на тепло в груди. Почти. – Гарри, – раздался голос Джинни, и он обернулся. Она стояла у костра, рыжие волосы развевались на ветру, в руках – две кружки с дымящимся тыквенным соком. Она улыбалась ему той улыбкой, которую он так любил, – тёплой, доверчивой, беззащитной. Она верила в него. Она верила, что всё будет хорошо. Гарри взял кружку, но пить не стал. Он смотрел на пену, оседающую на ободке, и вдруг с остротой осознал, что не может ей ответить. Не может улыбнуться так же искренне. Не может сказать, что всё хорошо. Потому что это было бы ложью, а он слишком устал, чтобы врать. Он провёл рукой по лицу, и пальцы его были ледяными, несмотря на тепло костра. Лицо под пальцами казалось чужим – кости, кожа, пустота. – Гарри, – снова сказала Джинни, и в её голосе послышалась тревога. – Ты в порядке? – Да, – ответил он, и прозвучало это так же убедительно, как если бы он сказал, что любит дождь. – Всё в порядке. Просто думаю. – О чём? Он посмотрел на неё, потом на небо, где угасал последний, самый крупный фейерверк. Он был сделан в форме золотой лилии – символа возрождения, который магглы использовали на королевских свадьбах. Но Гарри видел в нём не лилию. Он видел лицо своей матери, её каштановые волосы, её испуганные глаза, которые смотрели на него с немой мольбой. – О прошлом, – сказал он тихо. – О том, что могло бы быть иначе. Джинни протянула руку и сжала его пальцы. Её пальцы были тёплыми, и Гарри на секунду позволил себе закрыть глаза и представить, что это нормально. Что он может чувствовать тепло и не сжиматься от страха. – Всё закончилось, – прошептала она. – Ты победил. Мы победили. Никто не просит тебя быть идеальным. Гарри открыл глаза. Он посмотрел в её лицо, такое живое, такое реальное, и понял, что она не понимает. Никто не понимает. Для них война закончилась. Для него она только началась. – Я знаю, – ответил он. – Я просто… Он не нашёл слов. Он хотел сказать «я просто хочу, чтобы они перестали меня преследовать». Или «я просто хочу знать, что моя жизнь имеет смысл, если я не могу их вернуть». Или «я просто хочу, чтобы эта тяжесть в груди исчезла». Вместо этого он просто покачал головой. – Я пойду подышу, – сказал он и отошёл от костра. Он шёл вдоль Запретного леса, чувствуя под ногами мокрую, холодную траву. Фейерверки продолжали взрываться за его спиной, но теперь они казались ему далёкими и неважными, как шум прибоя, который слышен на другом конце города. Он остановился, когда почувствовал, что его никто не видит. Только деревья, только ночь, только тишина, нарушаемая редким воем ветра. Гарри поднял голову к небу. Золотая лилия уже угасла, но её осколки ещё мерцали в вышине, как далёкие, холодные звёзды. Он смотрел на них и чувствовал, как внутри него поднимается что-то горькое и чёрное, что он пытался заглушить целый год. – Простите меня, – прошептал он в пустоту, и голос его сорвался, как у подростка, который внезапно понял, что взрослеть страшно. – Я не знаю, как вам сказать, что я не виноват. Он хотел бы быть уверенным. Он хотел бы сказать это громко, чётко, с той же твёрдой верой, с которой он когда-то произносил заклинания. Но слова застревали в горле, превращаясь в ком, который невозможно проглотить. Ветер подхватил его слова, смешал их с дымом фейерверков и понёс над озером, туда, где чернели силуэты Выручай-комнаты и башни, откуда упал Дамблдор. Гарри смотрел, как дым растворяется в темноте, и знал, что никто не услышал его. Никто не простил. Никто не ответил. Он заставил себя выпрямиться, заставил себя сделать глубокий вдох, хотя лёгкие болели от холодного воздуха. Он убрал руки из карманов, разжал побелевшие пальцы и натянул на лицо ту самую улыбку, которую все ждали от «мальчика-который-выжил». Когда он вернулся к костру, Невилл рассказывал анекдот, и все смеялись. Гарри подошёл, взял сосиску, которую протянула Молли, и даже засмеялся, когда история достигла кульминации. Смех вышел хриплым и неестественным, но никто не обратил внимания – все были слишком заняты счастьем. Только Джинни посмотрела на него дольше, чем следовало. Только Гермиона заметила, как дрожат его пальцы. Только Рон нахмурился на секунду, прежде чем снова повернуться к огню. А Гарри стоял среди них, улыбался и считал про себя. Семьдесят девять. Потому что человек, который будет похоронен сегодня ночью в его сознании, был ещё жив. И этот человек – он сам. И никто из них не знал, что внутри него уже началась новая битва – та, в которой врага невозможно победить заклинанием. Исход которой был заранее предрешён. Но Гарри не думал об этом. Он смотрел на горящие угли костра и видел в них лица: Сириуса, Люпина, Тонкс, Фреда, родителей. Все они смотрели на него, и в их глазах не было прощения. Только ожидание.