Призраки прошлого

Нора встретила его запахом яблочного пирога и дыма из камина. Гарри переступил порог, и этот запах ударил в лицо с такой острой, почти физической болью, что он на мгновение зажмурился, и перед глазами вспыхнули золотые искры. Когда-то здесь пахло домом – теплом, безопасностью, бесконечным уютом, который он впервые почувствовал в одиннадцать лет, сидя за этим столом с Роном и поглощая сосиски с картофельным пюре. Теперь же этот запах напоминал ему о том, как он стоял на этом же пороге год назад, весь в чужой крови, и Молли плакала, обнимая его, и он не мог вымолвить ни слова, потому что каждое слово было бы ложью. Дом Уизли всегда был слишком маленьким для такого количества людей. Семь детей, двое родителей, бесконечные гости – и всё это втиснуто в стены, которые, казалось, дышали и расширялись, чтобы вместить всех. Но сейчас Гарри чувствовал, что дом сжимается. Каждый звук отдавался в его голове с удвоенной силой: стук кастрюль на кухне, который гремел как колокол; смех Джорджа, который звучал фальшиво и надрывно, потому что второй половины больше не было; топот ног по скрипучей лестнице, похожий на шаги призраков; крик Молли, призывающей кого-то к столу, пронзительный и требовательный. Гарри стоял в прихожей, сжимая в руке старый, потёртый рюкзак, и чувствовал, как этот шум проникает в него, заполняет каждую клетку, каждую пору, но не согревает. Он делал его только более пустым, как эхо в заброшенном зале, где каждый звук возвращается к тебе искажённым и чужим. Он смотрел на знакомые стены – на старые фотографии, на крючок для ключей в форме совы, на половик, вышитый руками Молли, – и не чувствовал ничего. Только холодную, липкую пустоту в груди, которая разрасталась с каждым днём. – Гарри, дорогой! – Молли вылетела из кухни, вытирая руки о фартук, и заключила его в объятия, которые могли бы раздавить медведя. Она пахла мукой и чем-то сладким – ванилью, может быть, или корицей, – и Гарри позволил себе на секунду расслабиться. Её руки были сильными, тёплыми, живыми, и на мгновение ему показалось, что он снова ребёнок, что всё можно исправить, что война была просто страшным сном. Но когда она отстранилась, он увидел её глаза – влажные, встревоженные, и понял, что она видит его таким, какой он есть. И ей страшно. – Ты такой бледный! Боже мой, Гарри, ты выглядишь как привидение. Ты ничего не ел, я знаю, Гермиона мне сказала. Садись, я сейчас всё разогрею, у меня есть рагу, ты любишь рагу, правда? – Спасибо, Молли, – сказал он, и голос его прозвучал тускло, как старая монета, которую долго носили в кармане и которая потеряла всякий блеск. – Это очень любезно. Она повела его на кухню, не отпуская его руки, и усадила за большой деревянный стол, где когда-то он впервые попробовал домашнюю еду и чуть не расплакался от счастья. Теперь он смотрел на стол и видел в его царапинах лица. Стол был старым – он помнил поколения Уизли, помнил их смех, их ссоры, их слёзы. И сейчас Гарри казалось, что он слышит эхо их голосов, застрявшее в древесине. Молли поставила перед ним тарелку дымящегося рагу. Пар поднимался над мясом и овощами, клубясь и извиваясь, как живой. Гарри смотрел на этот пар, и в его белых завитках ему чудились лица – неясные, расплывчатые, но узнаваемые. Он моргнул, и они исчезли, оставляя только горячий, влажный воздух над тарелкой. Он заставил себя взять ложку, металл которой был холодным и гладким, поднести ко рту, проглотить. Мясо было нежным, сочным, приправленным травами, которые Молли собирала сама в своём саду, но во рту остался только привкус пепла. Он жевал механически, как заводная кукла, мышцы лица двигались, но мозг не регистрировал вкуса. – Ты слишком худой, – сказала Молли, садясь напротив и складывая руки на столе. Её голос дрогнул, и она быстро отвернулась, делая вид, что протирает и без того чистую стойку. – Ты совсем не следишь за собой, Гарри. Это меня беспокоит. Я вижу, что ты не ешь, не спишь... ты таешь на глазах. Как мы можем тебе помочь, если ты не говоришь нам, что случилось? – Я в порядке, – ответил он, и это прозвучало так же убедительно, как если бы он сказал, что любит дождь в промозглый ноябрьский день. – Просто устал. Много работы в Министерстве. Молли хотела сказать что-то ещё – он видел это по тому, как она сжала губы и нахмурилась, – но в этот момент в кухню ворвался Рон. Он был раскрасневшимся после утренней тренировки, рыжие волосы торчали во все стороны, на щеке красовалась грязная полоса, а в руках он держал метлу, которую явно только что чинил. Он увидел Гарри, и на его лице появилась широкая улыбка, но в ней было что-то вымученное, слишком яркое, как фальшивая монета. – Гарри! – он хлопнул друга по плечу с такой силой, что Гарри чуть не подавился куском мяса. – Ты приехал! А мы думали, ты застрянешь в Хогвартсе ещё на пару дней. Там же этот праздник, все эти фейерверки... ты видел? Говорят, Макгонагалл разрешила запускать их до полуночи. – Видел, – сказал Гарри, отодвигая тарелку, которая всё ещё была почти полной. – Очень... впечатляюще. Рон нахмурился, заметив, что тарелка почти не тронута, но ничего не сказал. Он сел напротив, забросил ногу на ногу и начал рассказывать о Квиддиче, о новой тактике «Пуффендуйцев», о том, как они пытались применить стратегию, которую разработала Гермиона, и как это провалилось с треском. Слова его проходили сквозь Гарри, не задевая, как вода сквозь сито. Он кивал в нужных местах, улыбался, когда это требовалось, издавал одобрительные звуки, но мыслями он был далеко. Он думал о вчерашней ночи. О Сириусе в витрине. О своём «Я не знаю, как вам сказать, что я не виноват». Он думал о том, как холодно было стоять одному у кромки леса, пока все вокруг смеялись и праздновали. О том, как он считал падающие искры и видел в них тела. Но я виноват, – сказал он себе сейчас, и эта мысль прозвучала отчётливо, холодно, как приговор, вынесенный судьёй без права на апелляцию. – Я виноват в том, что выжил, когда они умерли. Я виноват в том, что не могу их забыть. Я виноват в том, что они всё ещё здесь, внутри меня, и я не знаю, как заставить их замолчать. – ...и тогда он сказал, что это лучший манёвр, который он видел за последние десять лет, – закончил Рон и посмотрел на Гарри с ожиданием. – Отлично, – автоматически ответил Гарри, понятия не имея, о чём только что говорил его друг. Рон нахмурился, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в кухню вошла Гермиона. Она была бледнее обычного, под глазами залегли тени, и она смотрела на Гарри с той же тревогой, что и Молли. Она подошла к столу, поцеловала Рона в щёку и села рядом с Гарри, положив руку на его руку. – Гарри, – сказала она тихо, почти шёпотом, – ты должен поесть. Ты выглядишь ужасно. – Я ем, – ответил он, поднимая ложку и отправляя в рот ещё один кусок. Мясо было холодным теперь, но он всё равно проглотил его, чувствуя, как оно падает в пустой желудок тяжёлым камнем. Гермиона не отводила от него взгляда, и этот взгляд был тяжелее, чем любой призрак. Она всегда умела видеть то, что другие пропускали мимо, и сейчас она видела слишком много. Гарри отвёл глаза, уставившись в окно, за которым серое декабрьское небо нависало над садом, обещая снег, который так и не выпадал. После завтрака он поднялся наверх, в комнату, которую когда-то делил с Роном. Лестница скрипела под его ногами, и каждый скрип отдавался в висках тупой, пульсирующей болью. Он открыл дверь и остановился на пороге. Комната была аккуратной, проветренной – Джинни постаралась. На кровати лежала свежая простыня, пахнущая лавандой, на подоконнике стояла ваза с сухими ветками, которые тихо позвякивали на сквозняке. На стене висела старая карта Квиддича, которую Рон когда-то нарисовал в школьные годы, и плакат с игроками «Пуффендуя», выцветший и потёртый по краям. Гарри сел на край кровати, и пружины жалобно скрипнули под его весом. Он уставился в стену, где обоина была чуть светлее в том месте, где раньше висела фотография их с Роном и Гермионой на четвёртом курсе. Кто-то снял её – вероятно, Джинни, решившая, что он не хочет напоминаний о прошлом. Но напоминания были везде. В каждом углу, в каждом звуке, в каждом запахе. Он знал, что сейчас они начнут. Призраки никогда не опаздывали. Они ждали его, как терпеливые охотники, зная, что он не может убежать от них навсегда. Он закрыл глаза, и перед ним всплыли лица – Сириус, Люпин, Тонкс, Фред, родители. Они смотрели на него, и в их глазах было то, что он не мог вынести: ожидание. Безмолвный вопрос, на который у него не было ответа. Он открыл глаза и встал. Тишина в комнате была слишком громкой. Он спустился вниз, надеясь, что шум гостиной заглушит голоса в его голове. В гостиной горел камин, и огонь весело потрескивал в очаге, отбрасывая на стены пляшущие оранжевые тени. Часы на стене тикали с надрывным, назойливым звуком, который проникал в самое нутро и вибрировал там, как зубная боль. На кресле у камина лежала его мантия-невидимка – Джинни, видимо, принесла её из их общей спальни, чтобы починить оборвавшийся край. Серебристая ткань мерцала в свете огня, переливаясь, как вода. Гарри смотрел на неё, и вдруг она начала дышать. Это было похоже на то, как если бы смотрел на раскалённый металл, который медленно остывает, меняя форму, или на облако, которое собирается в дождевую тучу. Складки мантии поползли вверх, набухая и формируя плечи. Края ткани вытянулись в рукава, внутри которых проступили тонкие руки с бледными, длинными пальцами. Серебристый отблеск собрался в лицо – измождённое, седое, с глубокими морщинами у глаз и у рта, которые появились слишком рано и слишком глубоко. Гарри застыл, не в силах отвести взгляд. В горле пересохло, сердце пропустило удар, потом ещё один, и в груди стало горячо и тесно, как перед приступом паники. Перед ним, прямо на старом плюшевом кресле, которое Сириус когда-то ненавидел за то, что оно было слишком мягким, сидел Люпин. Он был таким же, каким Гарри запомнил его в последний раз – измождённый, осунувшийся, с сединой на висках, которая сделала его старше своих лет. Его мантия была порвана на правом плече, и сквозь разрыв виднелась запёкшаяся кровь, тёмная и липкая. На виске зияла глубокая рана, из которой до сих пор сочилась прозрачная жидкость, смешанная с кровью. Он сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и его пальцы – тонкие, с выступающими суставами – медленно гладили обивку кресла. Взгляд его был устремлён на Гарри, и в этом взгляде была та же мягкая, печальная улыбка, с которой он когда-то давал ему шоколад после встречи с дементорами в поезде. – Римус, – прошептал Гарри, и голос его дрогнул, сломался на середине, как пересохшая ветка. Люпин не ответил. Его губы шевельнулись, но звука не было – только едва заметное движение, которое Гарри прочитал по их форме, по тому, как они складывались в беззвучные слова: «Ты не присмотрел за нами». Гарри видел эти слова, слышал их в своей голове, хотя призрак молчал. И вдруг он услышал скрип. Реальный, физический скрип пружин старого кресла, который доносился из того места, где сидел Люпин. Кресло просело под его весом, и пружины жалобно застонали. По спине Гарри пробежал холод, ледяной и липкий, как змея, скользнувшая по позвоночнику. Волосы на затылке встали дыбом. Он чувствовал запах – тот самый, который он помнил с детства: запах шоколада и старой бумаги, смешанный с запахом крови и пыли. Люпин всегда пах шоколадом. Даже мёртвый. – Нет, – сказал Гарри вслух, пытаясь убедить себя, и голос его прозвучал громко и неестественно в тишине комнаты. – Тебя там нет. Это просто... это просто ткань. Просто тень. Просто моё воображение. Но он знал, что врёт. Мантия не могла сама сложиться в форму человека. Это была магия – его магия, его боль, его совесть, которая проецировалась наружу, принимая формы тех, кого он не спас. Люпин был здесь, в этом кресле, и он смотрел на Гарри с немым вопросом, на который у Гарри не было ответа. Люпин поднял голову, и его глаза – серые, усталые, с припухшими веками – встретились с глазами Гарри. Он медленно, очень медленно, покачал головой. Это было движение, которое Гарри видел тысячи раз – когда Люпин был разочарован, когда он не мог найти слов, когда ему было больно. И сейчас это движение сказало больше, чем тысяча слов. – Гарри? – раздался голос Джинни из кухни. – Ты что-то сказал? Гарри резко обернулся, и когда он снова посмотрел на кресло, там лежала только мантия, обычная, безжизненная, серебристая ткань, которая мерцала в свете камина. Кресло стояло на месте, без следов присутствия. Но воздух всё ещё был холодным, и запах шоколада ещё витал в нём. Он перевёл дыхание, чувствуя, как сердце колотится в груди, пытаясь пробить рёбра и вырваться наружу. Ладони вспотели, пальцы дрожали, когда он сжимал их в кулаки, пытаясь успокоиться. – Нет, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно проскользнула дрожь. – Ничего. Просто... сам с собой говорю. Привычка. Джинни вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. На ней был простой домашний свитер – тот самый, тёплый, зелёный, который она любила носить, когда не хотела никуда идти. Волосы её были собраны в небрежный пучок, и несколько прядей выбились и обрамляли лицо. Она была такой живой, такой тёплой, такой реальной, что Гарри на мгновение забыл, как дышать. Она посмотрела на кресло, потом на него, и в её глазах промелькнула та же тревога, которую он видел у Молли и Гермионы. Но у Джинни была одна особенность – она видела глубже. Она всегда умела проникать за маску, за ложь, за улыбку. И сейчас она видела всё. – Гарри, – сказала она тихо, подходя ближе и останавливаясь в шаге от него, – что случилось? Ты побледнел. Ты дрожишь. – она протянула руку и коснулась его пальцев. Они были ледяными. – У тебя руки холодные, как у мертвеца. – Я в порядке, – сказал он, но это прозвучало так фальшиво, что даже он сам не поверил. Она взяла его за руку – обеими руками, сжала их в своих тёплых ладонях, стараясь согреть его. И Гарри почувствовал это тепло, но оно не проникало внутрь, оставаясь снаружи, как плащ, который не защищает от холода. – Гарри, – сказала она, и голос её стал тихим, почти шёпотом, – я видела, как ты смотрел на это кресло. Ты смотрел так, будто там сидит человек. И ты что-то говорил ему. Я не слышала, что именно, но ты выглядел... испуганным. Ты боишься, Гарри. Ты боишься чего-то, что я не вижу. Расскажи мне. Пожалуйста. Гарри почувствовал, как внутри него что-то ломается. Тонкая, хрупкая стена, которую он строил годами, дала трещину. Он хотел сказать ей правду. Он хотел вылить на неё всё, что накопилось внутри – всю эту тьму, всю эту боль, все эти лица, которые преследовали его. Он хотел, чтобы она поняла, чтобы она спасла его, как спасала столько раз раньше. Но страх был сильнее. – Ты не поймёшь, – сказал он, и голос его сорвался на шёпот. – Я пойму, – ответила она, и в глазах её появилась та стальная решимость, которую он так любил. – Я пойму, потому что я люблю тебя. И я не уйду, пока ты не расскажешь мне, что происходит. Гарри сжал её пальцы в ответ. Он чувствовал, как бьётся её пульс – ровный, спокойный, живой – и это немного успокаивало его. – Я вижу их, – сказал он наконец, и слова вырвались из него с трудом, как камни, которые он выплёвывал из горла. – Не всегда. Не постоянно. Но иногда. Сириус, Люпин, Тонкс, Фред... мои родители. Они приходят ко мне. Они не говорят со мной, но они смотрят на меня. И я знаю, что они хотят чего-то от меня. Я не знаю, чего именно. Но я знаю, что они не уйдут, пока я не пойму. И это сводит меня с ума, Джинни. Это сводит меня с ума, потому что я не знаю, чего они хотят. Я не знаю, как их успокоить. Я не знаю, как сделать так, чтобы они перестали смотреть на меня с этим... с этим укором. Джинни молчала. Она смотрела на него, и в её глазах читалась смесь ужаса, жалости и неверия. Она хотела сказать, что это просто воображение, что это стресс, что это пройдёт, что целители помогут. Но она не могла. Потому что она видела по его глазам, что он говорит правду. Он не притворялся. Он не преувеличивал. Он действительно видел их. – Ты видишь их... прямо здесь? – спросила она тихо, оглядываясь на пустое кресло. – Прямо здесь, – подтвердил Гарри, указывая на кресло. – Только что Люпин сидел там. Он смотрел на меня и гладил обивку кресла. Я слышал, как скрипели пружины под его весом. Я чувствовал запах шоколада, которым он всегда пах. Джинни побледнела. Она отпустила его руки и отступила на шаг, как будто её отбросило назад невидимой силой. В её глазах промелькнула паника – быстрая, как вспышка молнии, – и она попыталась скрыть её, но не смогла. – Гарри, – сказала она, и голос её стал твёрже, выше, как будто она пыталась взять ситуацию под контроль, – это не нормально. Ты должен обратиться к целителю. Не завтра, не через неделю – сейчас. Сегодня. Я позвоню в Сент-Мунго и договорюсь о приёме. Я не позволю тебе... – НЕТ! – крикнул он, и его голос громом разнёсся по комнате. Джинни вздрогнула, её лицо исказилось от боли. Гарри заставил себя замолчать, заставил себя сделать глубокий вдох, и когда он заговорил снова, голос его дрожал, но был тише. – Нет, Джинни. Целитель не поможет. Это не болезнь. Это... это расплата. Я должен был умереть. Я должен был остаться в том лесу. А я выжил, и теперь они приходят ко мне, потому что я не выполнил свою часть сделки. – Какую сделку? – голос Джинни стал выше, в нём послышались нотки истерики, которые она пыталась подавить, но не могла. – Сделку со смертью, – выдохнул Гарри, и слова вырвались из него, как вода из прорванной плотины. – Я должен был умереть, чтобы победить. Дамблдор знал. Все знали. Он воспитывал меня как свинью на убой, а я был слишком глуп, чтобы понять это. И когда я пошёл в тот лес, когда я позволил Волан-де-Морту убить меня, я думал, что это конец. Я думал, что я выполнил свою часть. Но я не умер. Я вернулся. И теперь мир считает, что я герой. Но я не герой, Джинни. Я трус, который не смог умереть. Я трус, который выжил, когда они все погибли. И теперь они приходят ко мне, потому что я должен был быть с ними. Я должен был быть мёртвым, а я здесь, и я не знаю, как исправить это. Он замолчал, тяжело дыша. Слова лились из него потоком, и он не мог остановить их, не мог сдержать. Он смотрел на Джинни, и видел, как её лицо меняется – от ужаса к пониманию, от понимания к боли. Она хотела сказать что-то, но не могла найти слов. Он встал, чувствуя, как стены начинают давить на него. Комната становилась меньше, воздух гуще, и ему казалось, что он задыхается. Ему нужно было выйти, нужно было дышать, нужно было бежать. – Гарри, пожалуйста, – сказала Джинни, вскакивая следом, и схватила его за рукав, вцепившись в него с такой силой, что пальцы побелели. – Не уходи. Не оставляй меня. Пожалуйста. Мы что-нибудь придумаем. Вместе. Мы всегда всё придумывали вместе. Он остановился, чувствуя её пальцы, вцепившиеся в ткань его мантии. Он смотрел на её лицо – испуганное, молящее, с глазами, полными слёз, которые она отказывалась проливать. И он знал, что если он останется, если он позволит себе поддаться её теплу, то он разрушит её. Его холод проникнет в неё, его тьма заполнит её, и она станет такой же пустой, как и он. – Я не оставляю тебя, – сказал он, и это была ложь, и они оба знали это. – Я просто выйду на улицу. Подышу немного. Я скоро вернусь. Он вырвал рукав из её пальцев – грубо, резко, не оглядываясь – и вышел из дома, хлопнув дверью с такой силой, что стёкла в окнах задребезжали. Ночь была свежей, прохладной, и небо было чистым – без фейерверков, только звёзды и бледная луна, которая висела низко над горизонтом, как серебряная монета. Гарри остановился посреди сада, вдыхая холодный воздух, и пытался успокоить бешено колотящееся сердце. В груди всё сжалось в тугой, болезненный узел, и каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Он смотрел на тёмные силуэты деревьев, на заснеженную землю, на свет, льющийся из окон Норы, где его ждали, где его любили, где не знали, что он носит в себе смерть. Запах дыма ударил в нос – резкий, горький, напоминающий о пожаре, о битве, о горе. Он повернулся и увидел, что в углу сада горит небольшой костёр – Молли, видимо, жгла старые газеты и письма. Пламя лизало бумагу, и дым поднимался к небу, извиваясь, как живой, принимая причудливые формы. И в этом дыму Гарри увидел Фреда. Он стоял прямо у костра, касаясь пламени пальцами, но пальцы не горели – он был прозрачнее дыма, серебристый, как лунный свет, и его контуры дрожали и размывались на ветру. Он повернулся, и на его лице появилась та самая безумная улыбка, которую Гарри знал так хорошо – широкая, дерзкая, с искорками в глазах, та улыбка, которая появлялась перед розыгрышем, перед шуткой, перед тем, как в воздух взлетали фейерверки. Но сейчас в этой улыбке было что-то иное – грусть, смешанная с надеждой. Фред подмигнул ему – медленно, как в старые времена – и показал большой палец. Жест, который они использовали сотни раз, когда план удавался, когда шутка срабатывала, когда всё шло как надо. Жест, который Фред показал ему в последний раз, перед тем как упасть. Гарри замер. Он хотел крикнуть, позвать кого-то, но голос застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип. Он шагнул вперёд, протягивая руку к призраку, и в этот момент Фред растворился в дыму, оставляя только запах горелого попкорна и смеха – запах, который Гарри помнил с самого первого дня в Норе. – Фред, – прошептал Гарри, и голос его сорвался, разбился о тишину. – Что ты здесь делаешь? Зачем ты пришёл? Ответа не было. Только треск костра и тишина, густая и холодная, как вода в зимнем озере. Он стоял, глядя на тлеющие угли, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то чёрное и горькое, что он пытался заглушить целый год. Слёзы подступали к глазам, но не шли – он был слишком высушен внутри, чтобы плакать. Только сухой, беззвучный кашель, похожий на рыдание, вырывался из его горла. Он опустился на колени прямо на мокрую траву, не чувствуя холода, который проникал сквозь одежду, и закрыл лицо руками. Плечи его дрожали, но слёзы не текли – они застряли где-то глубоко внутри, превратившись в камень, который давил на грудь. Он не знал, сколько времени прошло. Может быть, минута. Может быть, час. Костер почти погас, оставляя только тлеющие угли и серый пепел. В доме уже не было слышно голосов – только тишина и холод. Он встал, чувствуя, как дрожат ноги, как холод пробирает до самых костей. Он вытер глаза рукавом – они были сухими, но покрасневшими, опухшими. Он пошёл обратно в дом. Джинни ждала его в прихожей, её глаза были красными, но она не плакала. Она смотрела на него с той же тревогой, но теперь в ней было что-то ещё – отчаяние, смешанное с решимостью. – Завтра, – сказала она, и голос её дрогнул, но не сломался. – Завтра мы идём к целителю. Ты обещал. – Да, – сказал он, не глядя на неё. – Завтра. Он поднялся в комнату и сел на кровать, глядя в тёмное окно. За стеклом отражалось его лицо – бледное, с синими тенями под глазами, с потрескавшимися губами, с пустым взглядом. Он смотрел на себя и видел в отражении не своё лицо. Он видел лица тех, кого не спас. Они стояли за его спиной, полупрозрачные, молчаливые, и ждали. Ждали, когда он сдастся. Ждали, когда он присоединится к ним. Он лёг на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза. Джинни вошла через несколько минут, тихо прикрыла дверь и легла рядом. Она не прикасалась к нему, просто лежала рядом, и её дыхание было ровным, но слишком частым – она не спала. Она ждала. Она всегда ждала. Гарри лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Сон не шёл. Вместо снов приходили лица. Они плыли перед ним, как в тёмной воде, и каждый раз, когда он пытался схватить их, они исчезали, оставляя только холод и пустоту. Он слышал голоса – шёпот, слишком тихий, чтобы разобрать слова, но достаточно громкий, чтобы свести с ума. Когда он наконец провалился в беспокойную дрёму, ему приснился дом на площади Гриммо. Он сидел в кресле Сириуса, и вокруг него стояли призраки. Но они не обвиняли его. Они просто ждали. И в этом ожидании было что-то страшнее, чем крики или угрозы. Они знали, что он придёт к ним. Они знали, что он не сможет убежать. Он проснулся в холодном поту, чувствуя, как сердце колотится в груди. Было темно – ещё даже не рассвело. Джинни спала рядом, доверчиво приоткрыв рот, и её рыжие волосы разметались по подушке, как огненный ореол. Она была такой живой, такой тёплой, такой беззащитной. И он чувствовал, что крадёт её тепло, что его холод заражает её, что он разрушает её изнутри. Я не могу здесь оставаться, – подумал он, и мысль эта была твёрдой, как камень, холодной, как лёд. – Я разрушу их всех. Как разрушил остальных. Я приношу смерть. Я ношу её в себе, как заразу. И если я останусь, она перейдёт на них. Он сел на кровати, осторожно, чтобы не разбудить её. Он смотрел на её лицо, на её мирно вздымающуюся грудь, на её руки, которые лежали поверх одеяла. Он запомнил этот момент. Запомнил её живой. Чтобы когда он уйдёт, у него было хотя бы одно тёплое воспоминание. Он встал, неслышно, как тень. Он накинул мантию и собрал в рюкзак самое необходимое – палочку, карту, немного денег, Воскрешающий камень, который он так и не выбросил, и старую фотографию его родителей, которую носил с собой с первого курса. Он не взял с собой ничего, что могло бы напоминать ему о Норе. Ничего, что могло бы заставить его остаться. Он не оставил записки. Не потому, что не хотел, а потому, что не нашёл слов. Что он мог сказать? «Простите, что я жив»? «Простите, что я не могу быть тем героем, которого вы хотите видеть»? «Простите, что я ухожу, чтобы не убить вас своей тьмой»? Это всё было правдой, и это всё было неправильным. Он остановился у двери, глядя на спящую Джинни. Её лицо было спокойным, безмятежным. Она не знала, что он уходит. Она думала, что они встретятся за завтраком, что он пойдёт к целителю, что всё будет хорошо. Она верила в него. И он ненавидел себя за то, что разрушает эту веру. – Прости меня, – прошептал он в тишину. – Я не хочу, чтобы ты видела, кем я становлюсь. Он вышел из дома в предрассветных сумерках, когда небо было серым, как его душа. Холодный ветер коснулся его лица, и он почувствовал, как воздух наполняет лёгкие, и впервые за долгое время он мог дышать полной грудью. Вокруг было тихо – только ветер, шелестящий в сухих ветках, и далёкий крик петуха, возвещающий о рассвете. Он аппарировал на площадь Гриммо, когда солнце только начинало подниматься над Лондоном, окрашивая небо в бледный, мутный розовый цвет. Дом номер двенадцать стоял на своём месте, мрачный и неприступный, как всегда. Он выглядел заброшенным – стены были покрыты слоем пыли, окна – грязные и мутные, дверь – обшарпанная и потемневшая от времени. Гарри подошёл к двери, и она открылась перед ним сама собой – как будто ждала его. Как будто знала, что он вернётся. Он переступил порог, и дверь за ним захлопнулась с глухим, тяжёлым звуком, который разнёсся по всему дому. Внутри было темно и пыльно. Пахло старостью, сыростью и чем-то ещё – чем-то, что он не мог определить, но что чувствовал каждой клеткой. Это был запах потерь. Запах смерти. Запах тех, кто здесь жил и умер. Гарри стоял в прихожей, глядя на портрет его матери, который висел на стене. Она не шевелилась – просто смотрела на него с той же печальной улыбкой, что и всегда. На её лице не было укора, только грусть, и это было хуже, чем крики. – Я вернулся, – сказал он тихо, обращаясь к пустому дому. – Я знаю, вы все здесь. Я чувствую вас. И я готов слушать. Я готов принять всё, что вы скажете. Потому что я больше не могу убегать. В ответ – только скрип половиц и шёпот ветра в камине. Но Гарри чувствовал их присутствие. Они были здесь. Они всегда были здесь. Он прошёл в гостиную, где когда-то собирался Орден. Стол был покрыт толстым слоем пыли, стулья стояли в беспорядке, как будто кто-то встал и ушёл посреди собрания. Он провёл пальцем по спинке стула, на котором когда-то сидел Сириус, и на мгновение ему показалось, что он чувствует его запах – запах старой кожи и сигарет, который он так любил. Он сел в кресло Сириуса – то самое, в котором он когда-то видел Люпина – и закрыл глаза. Призраки не заставили себя ждать. Они стояли вокруг него, молчаливые, терпеливые, и в их взглядах он больше не видел укора. Только ожидание. – Я не знаю, что вы хотите мне сказать, – прошептал он, обращаясь к теням. – Мне не дано знать, какой ценой я заплачу за ваше исчезновение. Но я готов внимать вашему голосу, даже если он будет раздирать мою душу на части. Даже если этот диалог станет моим последним вздохом. Я выронил меч, потому что борьба высосала из меня все до капли. Сейчас я лишь хочу одного – тишины, которая наступит после того, как всё рухнет окончательно И он ждал.