Там вода холодная

Дело было в самую неделю, как Андрея вышвырнули из медицинского. Он уже и рад был всей душой, ибо учиться там терпеть не мог, специально начал нарываться на конфликты, и допрыгался быстро и благополучно. Отметить сие радостное событие решили все вместе, то есть с ближайшим университетским товарищем (и не только) Данковским. Стояла ранняя, дорождественская зима. Мостовые засыпало жидким сероватым снегом, — хотя воды замёрзли далеко не везде — а беззвёздное надгородское небо почернело. На берегу канала, в малозаметном полуподвале с уютным жёлтым фонарём над скрипучей краснодеревянной дверью размещалось весьма приличное заведение, как нельзя лучше подходящее для культурного празднования — маленькое тёмное помещение, обставленное мягкой мебелью и пахнущее отчего-то хвоей. Андрей с Данковским умостились за угловым столиком с кружками пива, по крепости близкого к квасу. Пётр опаздывал. Задержался в университете. — Что делать-то теперь будешь, м? — Что-что. К брату поближе переберусь, в архитектуру. Мы ж уже умудрились кое-чего вместе насочинять, пара прожектов у нас в работе… Пётр тебе, кажется, показывал? Моё вакантное место среди зодчих, видишь ли, так и светится призывно. Я человек творческий, хаотичный и, главное, злой. Мне в медицине будущего не найдется: я кости только ломать могу, а править — как-то совершенно не по моей части. Ты и сам видишь. — Вижу. Как же там было… Ad quas res optimi erimus, in iis potissimum elaborabimus? А на лицах у вас написано: художники. — Именно. Один от этой моей учёбы плюс — с тобой встретились, — похабно усмехнулся Андрей, отхлебывая пива. Всё завязалось в тот раз, когда после драки Данковский, умудрившийся и неожиданную силу, ловкость и смелость засветить, Андрея подлатал. Тому понравилось. Ему вообще нравились такие люди: сильные, ловкие, смелые, умелые… Привёл приятеля домой, к брату — Пётр тоже оценил занимательное знакомство. Выпили, развлеклись хорошенько. С того и началось. Это были отношения — игра без правил, соревнование без правил. Победитель… не определялся ничем и, в общем-то, даже не получал награды. Даже толком не обозначался победителем. Раньше Данковский, умом ставя победу над участием, считал, что такие бесконечные и бесцельные мероприятия не интересуют его ни в работе, ни в близостях. Потом только выяснилось, осозналось, что эта страстная возня, игра в бесконечно ускользающую инициативу куда предпочтительней и куда увлекательней, чем собственно итог. Было интересно. Три хищника, вспыльчивых, резких, смелых, властных, столкнулись и сцепились вместе, да так и не расцепились. Андрей был леопард, Пётр был варан, Данковский был змей; Андрей был шумный, Данковский с Петром вместе давили молчанием; Андрей прорывался с боем, Пётр двигался по его следам, Данковский проскальзывал рядом скрытно; все трое подолгу выбирали время для удара и никогда не промахивались. И никто никому ни в чём не уступал. Андрей заранее жил, как осуждённый на смерть — то есть захватывал радости и удовольствия жизни во всех проявлениях, зная, что эта самая жизнь может, если не успеть вдруг увернуться, кончиться в какой-нибудь неудобный момент. У Данковского и Петра с оптимизмом никогда не ладилось, однако лучей жаркого солнца Андрея Стаматина хватало на всех вокруг: и на Даниила, и на Петра, и на всех прочих, кто готов был под эти ядовитые лучи подставиться и не боялся сгореть до кости. Братья могли в любой момент оставить Данковского, разойтись с ним кораблями в море и, может, даже больше не увидеться. Однако расходиться… не хотелось. Потому что было интересно. — Мы сегодня как? — Да лучше бы долго не засиживаться. У меня дела ещё завтра, — отозвался Данковский, — О, гляди, Пётр там. Андрей сигнально махнул брату длинной рукой — в укромном углу их с Данковским легко можно было пропустить. — Ну, бонжур, братец. Даня говорит, не затягивать сегодня вечер… Что пить будешь? — А вы чего за дрянь пьете… — Пётр, занимая своё место за столом, взял андрееву кружку и пригубил, — Ну вот и мне того же возьмите. Парочку лучше. — Сам дрянь. Это лучшее, что у них тут есть… — Андрей пощёлкал пальцами, подзывая человека, и заказал ещё три кружки, — Ну, поздравляйте меня, гады! Стукнулись кружками, слегка плеснув пены на деревянный стол. Данковский вздохнул театрально и закатил глаза, скрывая усмешку: — Как будто именины празднуем, честное слово. — Воистину, наблюдаете сейчас рождение нового человека! — воскликнул Андрей, — Не рождение, может, но… — Вылупление, ага, — закончил за него Пётр, — Типа ты бабочка. Не пойму, что ты раньше-то не отчислился? Полтора года окапывался там… — Да не знаю, чёрт меня попутал. Отец мозг запудрил ещё… — Тебе-то? — удивился Данковский, — Вот ещё, авторитет… — Заткнись. Не авторитет давным-давно… Просидели они за болтовнёй пару часов, не заметя, как пиво перешло в виски. Потом с руганью сменили кабак — в этом, мол, ничего крепче воды не наливают, а им, счастливым, такое не подходит. К тому же, нужно было местечко, где никто приглядываться не станет, кто да с кем целуется… А то известное же дело, всем подглядеть надо! Данковский этого подглядывания, к большому сожалению братьев, не любил. Следующее заведение, по всем требованиям подходящее, оказалось в ещё более неприметном полуподвале в узеньком переулке, перпендикулярном набережной. Длинный зал с низким потолком — Стаматиным пришлось пригнуться, чтоб войти и не треснуться о притолоку, — и выцветшими фотокарточками на стенах, с шипящим граммофоном, было густо набито усталыми работягами, слетевшимися к теплу и жгучему дешёвому алкоголю. Там же, на втором этаже, располагалась копеечная ночлежка, то есть имелась возможность спрятаться в крохотную комнатку с койкой и умывальником. Но прежде, конечно, ещё выпили. В десятом часу Даниил сообразил, что пора бы сворачиваться. Пётр привалился к его плечу, бездумно теребя расстёгнутый, помятый воротничок рубашки. Распущенные волосы Петра щекотными волнами вились у обнажённой бледной шеи. Андрей сидел на полу, ткнувшись щекой в колено брата и лениво потягивая паршивый виски. Оба недовольно, практически оскорблённо встрепенулись: — Что, уходишь уже? Бросишь нас? — Я предупреждал. У меня дела… — Тебе с нами плохо, что ли? Сдались тебе твои дела… Не жизненно важное же? — Нет, нет. Да не хочу я уходить, будьте вы прокляты оба… Но кто за меня-то всё сделает? — Пошли утром записку, что свалился с лихорадкой… Тебе ж любую брехню простят за твои красивые глазки. А нас не оставляй. Ну? Строго сдвинув свои чёрные брови, Данковский пихнул Андрея в плечо коленом — несильно, для виду только. Тогда пальцы Петра вцепились в Данковского, тонкие губы горячо приложились к изгибу шеи. Даниил вытянулся, подставляясь. Как только он отвлёкся, Андрей подскочил с пола и рывком пересел на койку, крепко обхвативши узкую талию Данковского своими вытянутыми шершавыми ладонями, огладив вверх и вниз ткань жилета. — Не пустим. — Я и не рвусь… — пробормотал Даниил, почти по-кошачьи потёршись щекой о волосы Петра, которые немедля же наэлектризовались и по-дурацки распушились, — Вот всегда бы так. — Как? — Гадай. Пока Пётр был занят тем, что целовал Данковскому скулы, губы, колючий от прозрачной щетины подбородок и шею, Андрей расстёгивал блестящие, как начищенные, пуговицы выглаженного жилета. Хотелось смазать эту вылизанную аккуратность, растрепать, раззадорить, выковырять всю спесь… Стаматины считали Данковского просто неприлично красивым. Ведь нельзя, нельзя иметь одновременно такое лицо, такую фигуру и так одеваться, да притом быть ещё весьма и весьма умным человеком! Это нарушало всяческий баланс… Поэтому в отношении Даниила симпатия Андрея, до одури любившего крайности и превосходные степени, опасно граничила с обожанием. А Данковский знал, что нравился, притом — что нравился им обоим, что восхищались им оба брата вместе — потому как они всё делали вместе. Нравились Данковскому — тоже. Теперь они с братом жадно, жарко делили губы Даниила, а тот ловко отвечал то одному, то другому, запустив пальцы обоим в волосы на затылках. На аккуратный бледный палец Даниил накручивал чёрную кудрю Петра. Свободной же рукой он взялся за тонкую, сильную шею Андрея и прижал, осторожно, до лёгкой боли придушивая, ровно настолько, насколько требовалось, чтобы возбудить до конца. А потом тут же выпустил. Андрей от неожиданности издал приглушённый хрип и резко, зло улыбнулся. — Язва… Думаешь, знаешь его лучше, чем я, а? — прошелестел Пётр, исподлобья, снизу вверх глядя Даниилу в лицо. Угрозы, конечно, в этом шипении не было — только тщательно замаскированный сарказм, игра, искусное полупритворство… Зрачки серых глаз оказались огромными, круглыми, как у охотящейся кошки. — Куда уж мне… — фраза прервалась тихим вздохостоном: Андрей ухитрился расстегнуть рубашку Данковского и прикусить ему сосок, — Вот ведь… — Блядство? — с плохо скрываемой надеждой спросил Андрей, ещё хрипло от коротенького удушья. Потом лизнул Даниилу кожу ниже, где высвечивались рёбра, поцеловал родинки на животе… — Блядство. Хотелось поблагодарить: брань, произнесённая этим мягким, суровым голосом, звучала как похвала. Андрей удержался. Негоже! Но как он любил слышать грязную, непечатную ругань от Данковского! Кожа вся горела от поцелуев, голова кружилась от алкоголя. Данковский расстегнул брюки и с силой надавил Андрею на позвоночник, меж лопаток, заставляя спуститься вниз. — Что за новости? — ухмыльнулся Андрей, глядя на лицо Данковского из-под ресниц. Но поддался легко. Он покорно стёк обратно на пол и удобно разместился между колен Даниила. — Разве ж это новости? — отозвался Пётр, — Новости, брат, будут, когда ты со мной то же самое исполнять станешь… Данковский заткнул его глубоким поцелуем. Ладонь соскользнула со спины Андрея и упала на бедро, затем перескочила к затылку Андрея. — Это ещё заслужить надо, — с злобной усмешкой пожал плечами Андрей, переключая уже всё своё внимание на Данковского, на его возбуждённый, набухший, нуждавшийся в ласках член. Потёрся щекой о горячее сквозь брюки бедро… Он невесомо коснулся языком головки. Губами дотронулся до ствола, имитируя поцелуй. Едва-едва лизнул, откровенно, вульгарно прошёлся языком по всей длине, вверх и вниз… Дразнил, играясь с уздечкой. Ничем не занятый — только наблюдением — Пётр, глядя с широкой ухмылкой, запустил руку в штаны. Даниил сжал волосы Андрея, чуть надавил: — Бери уже, ублюдок… Во рту было горячо, влажно, достаточно тесно, и Данковский с удовольствием толкнулся глубже, настаивая на собственном темпе. Андрей делал одолжение и поддавался, подстраивался, аккуратно смазывая слюной, беря то чуть больше, то чуть меньше, то снова оставляя только головку, но ни разу не позволил ткнуть себя в глотку и ни разу не подавился. А доведя до пика — уже, в том числе, и рукой — Андрей взял и подло выпустил член изо рта. Не успевший сориентироваться Данковский неудачно закончил на одежду. — Вот ты гад, — рассмеялся Пётр, отряхивавший собственную влажную руку, — Ты не смотри на него так злобно… Умывальник же есть. Выяснилось, что воды в умывальнике не было. Андрей, безуспешно покрутив туда-сюда оба вентиля и получив только недовольное бурчание где-то в трубе, обернулся и объявил: — Здесь до канала идти три минуты, там и умоемся. — Да ты с дубу рухнул? — возмутился Данковский, застёгивая штаны, — Зима на дворе. Туда спустишься, лёд поцелуешь и уйдешь. Он отёр вязкое с брюк носовым платком, но-таки неплохо было бы смочить его водой. Хотя потом, очевидно, всё равно стирать. — Это ты глаза прочисть. Когда он замерзал-то? — Не проще в соседней комнате вымыться? — А ты горишь желанием объясняться, зачем нам в такой час срочно приспичил умывальник? Давай, поднимайся и пойдём, прогуляемся… Свежий воздух на пользу… — Я после такого точно с лихорадкой свалюсь, помяните моё слово, — Данковский погрозил пальцем почему-то Петру. Несмотря на совсем раннее утро (ещё, пожалуй, не пробило четырёх) не было даже намёка на морозец, а вместо снега под сапогами уже чавкала слякоть. Все трое, разгорячённые и к тому же пьяные, вовсе не чувствовали холода. Они тогда действительно умылись в той ледяной воде в канале. Андрей, быстрее всех сполоснувший свою довольную морду, наблюдал за Петром и Даниилом с некоторого расстояния, чтобы не дай бог они не толкнули его искупаться.