Love Me Dead

      Комната кружится. Перед глазами у Нам-гю вспыхивают разноцветные огни, словно звёзды, а из динамиков сверху грохочет музыка — такая, что ноги сами просятся в пляс.       Он под кайфом. Причём так, что крышу напрочь сносит. Они с Таносом закинулись по таблетке, только переступив порог, и, как легкомысленные дети, хихикали и подпрыгивали, чувствуя, как разноцветные таблетки растворяются на их языках. Может, это безумие — продолжать балансировать на грани реальности и ослепляющего, всепоглощающего экстаза во время игр, пока количество игроков уменьшается, но это ощущение ни с чем не сравнить.       Танос — отдельная история. Раздражающе несерьёзный, при этом возомнивший себя чуть ли не богом. Широкая дурашливая улыбка, карикатурные жесты, из-за которых он смахивает на клоуна, и вечная привычка выдавать кашу из английских словечек, как только в голову ударяют наркотики. Увлечься таким — мучительно неловко.       А Нам-гю, хихикая, всё равно льнёт к нему. Как магнит к магниту, или планета, которая не может оторваться от солнца. Они кружатся вместе на этой громадной, несущей верную смерть платформе, в окружении этих никчёмных зевак с идиотскими окаменевшими лицами. Он покрепче цепляется за руку Таноса и наслаждается теплом большого тела, прижимающегося к его собственному.       Десять. Раз-два и готово. Танос без особых усилий находит ещё пятерых придурков, которых можно затащить с собой; ярко-фиолетовое пятно и размашистые жесты сразу бросаются в глаза: своеобразный маяк. Он держит Нам-гю за руку, пока все несутся вперёд.       Комната явно тесновата для такого количества людей. Как сельди в бочке. Время еле тянется, и Нам-гю разглядывает остальных, вдыхает их пот, страх, мимолётное облегчение. Жалкое зрелище.       Он хихикает, теряясь в этом состоянии. Все эти люди конкретно упускают весь кайф. Особенно Кён-су, Мин-су и эта дура Сэ-ми, трясущиеся как листья в углу и вздрагивающие от каждого громкого выстрела. Это только сильнее смешит Нам-гю, и он зажимает рот свободной рукой, чтобы не разразиться хохотом.       Танос, одобряя, улыбается всей пастью, кусает губу, будто сам с трудом сдерживает смех. Прислоняется головой к плечу Нам-гю и тихо смеётся ему в куртку, в шею. Фиолетовые пряди щекочут лицо Нам-гю: он машинально тянется, чтобы запустить пальцы в волосы, обнять его за голову и прижаться щекой.       — Мне нравится их выражение лиц, — шепчет Нам-гю так тихо, чтобы было слышно лишь поверх перестрелки. Он чуть поворачивает голову, и губы прижимаются к волосам Таноса; нежно, сладко, практически целуя. Не особо в тему обстановки, конечно, но его запах действует как наркотик. — Когда они боятся, что умрут.       Танос смотрит на него — и в глазах его что-то пылает, искрится. Дверь щёлкает, открываясь, ещё до того, как они успевают что-нибудь предпринять, но это «что-то» остаётся, когда их взгляд пересекается на выходе. Жжёт, проникает под кожу в местах соприкосновения.       В этот раз они реально танцуют. Кружат друг вокруг друга, сцепив руки, размахивают ими в такт мелодии поющего голоса. От движения платформы перед глазами у Нам-гю слегка всё плывёт, но это ничего. Как только всё останавливается, Танос тут же подхватывает его.       Четыре. Нам-гю знает: его место гарантировано, но остальные? Он не уверен. На удивление, Танос довольно быстро списывает со счетов Кён-су, и, убегая, Нам-гю подмечает, что выражение безнадёги куда забавнее, когда оно застыло на лице знакомого человека. Впрочем, это единственное, чем Кён-су вообще запоминается.       Комната теперь куда просторнее, но это не мешает им находится плечом к плечу. Нам-гю вжимается спиной в дверь; Танос фактически запирает его в клетке, упираясь ладонями по обе стороны его головы и нависая так, будто хочет проглотить целиком. Охотник и жертва. Хищник и добыча. Так близко, что Нам-гю видит, как зрачки Таноса почти полностью поглощают его радужку, чувствует запах пота на его лбу. Никогда прежде он не ощущал себя таким заворожённым, преданным, таким полным желания и любви.       Одержимым — вот подходящее слово. Зависимым. Его влечёт к Таносу по множеству причин, а их взаимная тяга — лишь маленький приятный бонус.       Танос налетает на него с поцелуем ещё до того, как раздаются первые выстрелы. Наклоняется ниже, сгибает руки и жадно прижимается к Нам-гю: целует по-хозяйски, обжигающе горячо. Его язык проникает внутрь, будто он умирает с голоду, и во вкусе слюны всё ещё угадывается слабый привкус таблеток, но там столько «чистого» вкуса Таноса, что всё остальное не имеет значения. Нам-гю тащится, он этого жаждет, ему это жизненно необходимо — словно глотает сырую, нефильтрованную магию прямо из первоисточника.       Сквозь крики снаружи Нам-гю слышит голос Сэ-ми:       — Что за хуйня? — фыркает она. — Вы больные.       Боже, как он её ненавидит. Почти готов подставить её в следующем раунде, чтобы избавиться от неё навсегда; отправить визжать к их жалкому дружку Кён-су. Всё сразу упростится, если бы остались только они да Мин-су — его нетрудно бросить, когда Танос не нянчится с ним. Без мерзкого лица и мерзкого голоса Сэ-ми, которая пытается унизить Нам-гю каждые две секунды.       Губы Таноса скользят по щеке и вдоль челюсти, добираясь до шеи — движение почти нежное. Трепетное. Он никуда не торопится, проводя горячими губами по коже и слегка прикусывая острыми зубами. Нам-гю вздрагивает.       Он чувствует, как Мин-су и Сэ-ми буравят их взглядами. Видит их лица, когда Танос наклоняется к изгибу шеи, чтобы поцеловать там — у одного глаза распахнуты, другая кривится с отвращением. Нам-гю, тяжело выдыхая, усмехается.       Пускай смотрят. Пусть каждый видит. Нужно напомнить им о порядке вещей: Нам-гю не просто преданная шавка, ведь у них всё взаимно. Танос принадлежит ему ровно так же, как он — Таносу, и всякий раз, когда это по-настоящему важно, они выберут друг друга.       Как только их выпускают, они не могут оторваться друг от друга, крепко держась за руки. Мигает свет, та же песня долбит по ушам, платформа рывком останавливается. Из раза в раз. Три.       Мин-су, наконец, отращивает яйца и становится на их сторону против Сэ-ми. В награду ему достаётся право смотреть дальше: Нам-гю прижимает Таноса к стене в их новой комнате, целует так сильно, что, вероятно, останутся синяки, и жадно обводит ладонями чёткие очертания его тела. Твёрдое тепло груди, резкий изгиб челюсти и жестковатые волосы чуть ниже пояса. Нам-гю дразнит, пробираясь рукой под кромку футболки.       Вынужденные паузы практически не гасят накал между ними. Металлический привкус крови в воздухе и осознание того, что приходится решать, кому жить, а кому умереть, превращают всё это в своеобразную прелюдию. Танос наслаждается игрой в бога так же, как Нам-гю упивается тем, как он это делает. Это сводит Нам-гю с ума: этот надменный ублюдок, который только берёт, берёт и берёт, взамен ничего не отдавая, вдруг становится податливым — исключительно для него. Они близки друг к другу настолько, чтобы убить, но за ножом никогда не потянутся.       Вместо этого его одаривают голодным взглядом и решительными, настойчивыми руками; он властный, жадный, нуждающийся, и всё это — лишь для Нам-гю. Потрясающе. Осознание того, что ему дозволено это делать. Что он единственный, кому это дозволено.              Пальцы Нам-гю скользят ниже.       Танос дьявольски ухмыляется у самых губ Нам-гю, смешивая их дыхания, а его бёдра с заметным нетерпением подаются вперёд. Нам-гю не позволяет своей руке опуститься дальше, предпочитая дразнить, едва касаясь горячей кожи под краем пояса. Нам-гю наслаждается моментом, чувствуя, как лоб Таноса касается его собственного, пока они оба, затаив дыхание, наблюдают за движением его пальцев.       Мин-су привлекает их внимание своим неловким движением. Его глаза широко распахнуты, как у напуганного оленёнка, а брови напряжённо сведены; он пятится к задней стене комнаты, словно пытаясь держаться как можно дальше от них. Нам-гю смеётся — низким, угрожающим тоном. Глупый Мин-су. Наверняка всё ещё девственник.       — В чём дело, Мин-су? — обращается к нему Танос. И хотя это издёвка, она звучит гораздо приятнее, чем то, что Нам-гю мог бы ему сказать. — Feeling shy, boy?       Глаза Мин-су мечутся между ними — в них читается паника. Удивительно, как можно постоянно выглядеть испуганным зверьком, даже когда ничего не угрожает. От этого у Нам-гю появляется желание тоже его прикончить, чтобы увидеть, как на его лице проявится настоящий ужас.       Нам-гю с раздражением запускает пальцы под пояс Таноса и прижимается к его челюсти обжигающим поцелуем. Он чувствует, как внутри закипает ненависть к Мин-су — слабому, ничтожному существу, которое каким-то образом умудряется привлекать внимание Таноса, даже не произнося ни слова. Нам-гю жаждет вернуть это внимание себе, ему оно нужно — и плевать на мелкого зрителя в углу.       Танос награждает его резким вздохом, но в остальном это не помогает.       — Я задал тебе вопрос, Мин-су.       Выстрелы. Крики. Мин-су закрывает уши и яростно трясёт головой. Танос коротко смеётся, и Нам-гю смеётся вместе с ним, не желая говорить что-то колкое, когда тепло смеха Таноса щекочет ему щёку.       К сожалению, в этот раз охранники слишком быстро управляются с трупами: дверь щёлкает и открывается прежде, чем Нам-гю успевает как следует ухватиться за набухающую плоть в штанах Таноса.       Нам-гю больше не может это выносить. Даже несмотря на то, как легко они продолжают с того места, где остановились, едва оставаясь за закрытой дверью, он обнаруживает, что не так уж терпелив, как ему казалось раньше, — побочный эффект наркоты и его собственной невыносимой одержимости. Это почти как пытка: Таноса отрывают от него, и его жадные руки с припухшими от поцелуев губами горят от бездействия. Нам-гю хочет. Хочет до безумия.       На этот раз он даже не ждёт. Вцепляется в Таноса, неизменно тянется к нему, пока они кружатся по кругу. Танос полностью поддаётся, и Нам-гю в благодарность вылизывает ему рот. Влажно, шумно, бесстыдно. Да, вокруг слышны шёпоты, но даже сотня взглядов не сравнится жаром рук Таноса, проникающих в его волосы и тянущих у корней.       Шесть. Мин-су снова идёт с ними, и объединиться с ещё одной тройкой оказывается легко, хотя и все вокруг смотрят на них слегка ошарашенно.       Когда их запирают, Танос не прекращает целовать Нам-гю: прижимает к стене и заслоняет собой, закрывая весь обзор. С каждой секундой их жажда становится всё сильнее — бёдра сталкиваются, стоны срываются прямо в поцелуе. Их нахальство ошеломляет: они трутся друг об друга на виду у всех этих торопливо шушукающихся зевак. Те показывают пальцами, шепчут, протестуют — это не имеет никакого значения. Никто из них не имеет значения. Нам-гю готов упасть на колени прямо сейчас, если бы Танос хоть словом обмолвился. Он выгнется, позволит себя взять, использовать, пометить — без вопросов и колебаний.       Шёпот раздаётся у самого уха. Горячие, игривые губы оставляют след на коже чуть ниже, у челюсти, на стыке шеи:       — Хочешь, чтобы все видели, Нам-су?       Нам-гю стонет. Пытается закусить губу, чтобы сдержаться, но он уже настолько потерян, что и не знает, есть ли в этом хоть какой-то толк. Он лихорадочно кивает и снова тянет Таноса к себе, уже скучая по его вкусу.       Это не навсегда. И не может быть навсегда, когда смерть дышит в затылок.       Но сейчас? Сейчас — это всё. Никогда раньше Нам-гю не чувствовал себя настолько желанным, настолько увиденным. Он раскрылся перед Таносом, выложил все свои карты на стол — и Танос всё равно выбирает его, потворствует самым первобытным желаниям в этом отвратительном месте так, будто они вдвоём совсем не здесь. Он прижимается к Нам-гю во время игр, целует до головокружения на тесных койках, кормит его своим членом, пока колени Нам-гю не стираются об холодный кафель ванной комнаты. Это утешение. Это близость. И Нам-гю намерен держаться за это до самого горького конца.       Последний раунд проходит словно в тумане. Два.       Наконец-то, наконец-то в полном одиночестве. Только что они оттащили другую пару от двери — толкали, пинали, дёргали за волосы, лишь бы удержать их. Танос даже придержал для него дверь, пока они влетали внутрь.       И, чёрт возьми, Танос выглядит просто невероятно. Никогда не выглядел лучше — с горящими глазами, под кайфом от того, что только что подписал кому-то приговор. У него сведённые брови и приоткрытые губы, он то жадно припадает к губам Нам-гю, то утыкается лбом в его лоб, пока тот, наконец, не переходит к делу.       Член Таноса твёрдый, налитый. Резинка штанов спущена, и Нам-гю смачивает ладонь слюной, прежде чем обхватить его. Влажные звуки собственных движений заводят его; он дрочит Таносу быстро, отчаянно. У них столько времени. В этой комнате, в этой игре, в этом месте.       Нам-гю прикусывает шею Таноса, чувствуя, как проступает кровь. Слизывает её, будто это ихор — бодрящий, затягивающий — и наслаждается шипением, которое слышит в ответ. Оставляет свой след.       — Хочу, чтобы ты трахнул меня, когда мы выберемся отсюда, — бросает он так, будто это уже решено. И с таким голодом это действительно так. Ради этого Нам-гю готов убить каждого здесь голыми руками. — Хочу, чтобы ты взял меня по-настоящему.       Он борется с этим внутри. С собственной смертностью, с жаждой настолько сильной, что ради неё он готов и убивать, и умереть. Мысль, что он может погибнуть, так и не почувствовав Таноса внутри себя, грызёт изнутри. Поэтому он решает: он обязан выиграть. Они обязаны выиграть. Другого варианта нет.       Танос кивает, словно слышит каждое его невысказанное желание. Приоткрывает от удовольствия губы:       — Да?       Нам-гю упивается, вторит кивком и целует уголок губ Таноса.       — Да. Хочу, чтобы ты сделал меня своим.       Похоже, это сразу же привлекает внимание Таноса. Он выдвигает колено вперёд — словно дарует милость, — и Нам-гю тут же жадно трётся об него, едва улучив момент.       Это невероятно возбуждает: жаркое трение внутри нарастает, пока он, сбившийся на стоны и прерывистые вздохи, насаживается и трётся о чужое бедро, словно неопытный подросток. Каждая нервная клетка пылает, он чувствует себя открытой раной — переполненный адреналином, давлением, которое всё нарастает, и Таносом, которого он так обожает. А Танос лишь ухмыляется волчьей улыбкой, подстёгивая всё усиливающуюся страсть. Нам-гю до дрожи хочется сорвать эту ухмылку поцелуем, коснуться языком острых зубов и дать Таносу ощутить привкус его собственной крови во рту.       — Для этого мне не нужно тебя трахать, — говорит Танос, качая головой и коротко смеясь, одновременно подаваясь навстречу ладони Нам-гю. Нам-гю стонет надрывно; он уже невыносимо близок от одной только мысли, что Танос будет вот так ритмично двигаться внутри него. — Посмотри на себя. Ты с самого начала мой. Мне даже стараться не пришлось.       Это унизительно, это горячо — и это чистая правда. Никогда не было никого более преданного, более верного. Услышать, что Танос так считает, — высшая похвала.       Новый залп выстрелов не мешает им. Они продолжают тереться друг о друга, хвататься и сливаться в поцелуях, пока вокруг свистят пули, а отвратительный стук падающих тел лишь подогревает их пыл.       Запах крови и смерти просачивается к Нам-гю сквозь дверь — и этого достаточно. Он срывается окончательно: напрягается и конвульсивно трётся о пылающее бедро Таноса. Так же легко за той дверью мог быть он сам. Или Танос. Их кровь могла бы разлиться по полу, слившись в багровый, не давая понять, где чья; два тела, прижатые друг к другу, остановленные на бегу самой смертью. Рука об руку, вместе в аду.       Эта мысль лишь усиливает ощущение. Всё так мимолётно: и этот миг, и человек перед ним. Он вцепляется в него как можно крепче, пока тот принадлежит ему, и лелеет надежду на завтра, на вечность. Прижимается к Таносу, содрогаясь в последних толчках оргазма, и сжимает его член ещё сильнее, когда тот кончает ему на ладонь, искажая лицо в прекрасной, почти неземной эйфории. Нам-гю, как и во все другие разы, когда он заставлял Таноса так кончать, запечатлевает эту сцену в памяти.       Смерть заберёт его. И Таноса тоже. Сегодня, завтра или через годы — неизвестно.       Но Нам-гю надеется, что когда его час пробьёт, когда глаза потяжелеют и он сделает последний выдох, он увидит именно этого Таноса — таким, каким тот предстаёт перед ним сейчас.