For Never and Always

      Нам-гю считал, что его интересы всегда были слегка… своеобразными.       Сейчас он осознаёт это особенно остро: прохладная плитка прижимается к его щеке, а тело грубо вдавливается в стенку туалетной кабинки. Большие, жадные руки нетерпеливо стягивают с него одежду.       Важная деталь: теперь, когда он оказался заперт кто-знает-где в этой безумной детской смертельной игре, он вполне может сдохнуть завтра. А может, даже сегодня ночью — кто знает? Шансы становятся всё выше с каждым часом.       И, конечно же, где-то в глубинах его окончательно и бесповоротно исковерканного мозга всё это находит отклик. Возбуждает.       — Танос, — выдыхает он, и голос звучит куда более жалобно, чем ему хотелось бы; это почти смущает. Нам-гю уже не уверен, чего именно он просит: руки в штанах, члена во рту — да чего угодно. Он готов на всё, что угодно. Танос это знает; Нам-гю чувствует, как это подстёгивает его, ощущает волчью усмешку у себя на затылке — там, где Танос касается его кожи губами, грубо и с зубами.       Нам-гю надеется, что от этих следов останется хоть что-то. Одна лишь мысль — даже больше, чем всё, что делает сейчас Танос — сбивает дыхание: его собственный труп, бледная шея, усыпанная доказательствами того, что он принадлежит Таносу. Выбран. Присвоен. Навсегда.       Это романтично. Ну, почти. Настолько романтично, насколько способен представить себе Нам-гю.       — Что такое, baby? — мурлычет Танос прямо ему в ухо, растягивая последнее слово на своём идиотском театральном английском. Нам-гю одновременно ненавидит и обожает, как его тело дрожит, ненавидит и обожает то, как эти глупые, насмешливые прозвища сразу выдают его. Руки Таноса скользят вверх по его телу, пробираются под край футболки, жадно мнут кожу на нижней части живота. Увеличившаяся выпуклость в штанах прижимается к ягодицам Нам-гю, скользит вдоль их линии, и низкий стон срывается с губ Таноса, эхом разлетаясь по стенам. Нам-гю даже не успевает ответить, как одна из рук Таноса выскальзывает из-под футболки, и тот пользуется моментом, чтобы погрузить два пальца между его приоткрытыми губами. — Скажи мне, чего ты хочешь.       А как тут что-то сказать, когда у тебя во рту пальцы? Суть, похоже, заключается в том, чтобы занять рот, не позволяя произнести ни слова, пока Танос полностью контролирует ситуацию. Какой же он ублюдок. Нам-гю хочет вгрызться в его пальцы изо всех сил.       Но вместо этого он ведёт себя послушно: старательно обсасывает пальцы, как от него и ожидают. Ему приятно получить усмешку за послушание — качество, которое нравится таким самовлюблённым типам, как Танос. С пальцами во рту он ловит внимательный взгляд, в котором разгорается тепло и желание. Зрачки Таноса расширяются, пока он наблюдает за тем, как Нам-гю послушно приоткрывает влажные губы. Нам-гю уверен, что это льстит Таносу — тому нравится чувствовать себя значительным. Мужчины вроде Таноса питаются явной — и, честно говоря, почти навязчивой — преданностью таких людей, как Нам-гю: загоняют их в угол и упиваются мыслью о том, что превращают их в своих красивых, послушных маленьких игрушек.       Нам-гю, конечно же, потворствует этому, позволяя таким мужчинам думать, что это они здесь заправляют. Забавно. Будто не он сам заманил их сюда, мягко подталкивая вести себя именно так, как ему хотелось.       К счастью для Таноса, именно такого типа мужчин Нам-гю и предпочитает. Он будет извиваться и сопротивляться ровно настолько, чтобы спровоцировать их на жёсткое обращение, и в итоге все останутся довольны. Паренёк, который возомнил, что приручил Нам-гю, превратив его в послушную маленькую сучку, не догадывается, что сам Нам-гю лишь играет свою роль, получая особое удовольствие от ощущения, что его отымели, использовали и уделили внимание — пусть и на миг.       Порой собственнические замашки легко спутать с привязанностью.       В этом всём запросто потеряться, особенно Нам-гю, который подвержен приступам безумной влюблённости при любом намёке на настоящую заботу. Да, он отлично освоил ту роль, которую ему довелось играть, и даже находит в этом удовольствие. Но когда всё это становится реальностью? Когда это превращается в единственное, на что он способен?       Может, так было всегда. Может, именно его всё это время водили за нос, пока он обманывал себя мыслью, будто контролирует ситуацию, хотя на самом деле никакого контроля не было.       Но сейчас это уже не важно.       Он проводит языком по костяшкам Таноса, скользит кончиком между ними, надеясь, что представление получается достойным. Всё выверено, отточено, доведено до совершенства. Пальцы Таноса на вкус солоноваты — от пота и, возможно, ещё чего-то, отчего у Нам-гю внутри всё сжимается.       — Ах, Нам-су, — ласково тянет Танос, и в этот раз Нам-гю действительно кусает. Лёгким движением поворачивает пальцы у себя во рту так, чтобы зацепить клыком одну из костяшек, и с наслаждением слушает, как Танос шипит. Ну и рёбенок. Нам-гю даже крови не пустил.       В следующую секунду рот Нам-гю пустеет, зато его горло обхватывает рука, сжимая. Другая рука, вероятно, действуя машинально, сильнее прижимает бёдра Нам-гю к бёдрам Таноса. Теперь он точно дикая зверюга в ошейнике и под замком. Нам-гю вновь отчётливо ощущает твёрдый и горячий член Таноса, упирающийся в него.       — Да ладно тебе, не будь таким, — цокает языком Танос.       — Тогда прекрати вести себя как придурок, — голос у Нам-гю звучит сдавлено, пока он пытается отцепить руку от горла.       — Эй, — предостерегающе бросает Танос, ещё сильнее стискивая шею Нам-гю. Пальцы у него легли не слишком удачно, и есть ощущение, что это уже выходит за границы безопасной, весёлой игры с удушьем; задетое чужое эго подсказывает, что Танос, пожалуй, и вправду может его так прикончить. У Нам-гю, однако, невольно дёргается член. — Я велел тебе сказать, чего ты хочешь, Нам-су. В чём твоя проблема?       Танос хватку не ослабляет. Нам-гю жалобно скулит.       Он хочет многого. Денег. Ещё одну из тех ярких таблеток из идиотского крестика Таноса. И, что совсем неловко, поцелуй.       К тому же проблем у него хватает. Самая худшая из них: если Танос исполнит это желание, Нам-гю, похоже, правда сойдёт с ума и начнёт сходить с ума по нему.       — Ну же, — не даёт ответить Танос, с удовольствием продолжая свой монолог. Таков уж недостаток у самовлюблённых типов, которые так нравятся Нам-гю. — Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Заполнил твою киску до краёв?       Как оригинально. И раздражающе. Член в штанах вновь дёргается.       — Я не девчонка, — поспешно бросает он, потратив практически весь остаток воздуха в лёгких. И непонятно, кому он это вообще пытается доказать. Звучит это так себе, без прежней резкости. Голова начинает кружиться.       — Ага, верю, — рука Таноса опускается ниже, наконец, наконец проскальзывая под пояс Нам-гю. Прикосновение к члену приносит такое облегчение, что Нам-гю всхлипывает, не заботясь о том, сколько воздуха ему это стоит. Пальцы Таноса лениво пробегаются по всей длине, большой палец стирает липкую каплю предэякулята, выступившую на кончике. — Мокрый, как девчонка. Все трусики себе промочил, — он ухмыляется, двигая рукой и членом Нам-гю так, что головка прижимается к влажному пятну на боксерах. Нам-гю вздрагивает. — Настолько сильно хочешь меня?       Врать уже бессмысленно. Он кивает, и от лёгкого движения пальцы Таноса смещаются, отчего у Нам-гю темнеет и расплывается по краям зрения. Танос хмыкает, делает ещё пару ленивых поглаживаний.       — Разумеется, хочешь.       И тут рука из штанов исчезает, а хватка на горле ощутимо ослабевает.       «Вот облом», — думает Нам-гю, но не может не хватануть воздуха ртом. Проклятый рефлекс. Поток воздуха врывается в его ноющие, обожжённые лёгкие, а сердце колотится беспощадно, бясь о рёбра, словно птица в клетке: идиотское, бесполезное напоминание, что Танос так и не довёл дело до конца.       Так ли чувствовал себя Танос на мосту, когда вербовщик его прервал?       Где-то на периферии сознания, оглушённого нехваткой кислорода, Нам-гю слышит, как Танос сплёвывает, а потом вновь ощущает его руку в штанах — настойчивую, властную. Теперь она у него за спиной, и Танос прижимается к нему грудью, буквально прогибая его вперёд, заставляя наклониться. Рука скользит между ягодиц, раздвигает их и трётся о вход, проверяя, как он поддаётся подушечкам пальцев, смазанных слюной. Нам-гю старается расслабиться, хотя знает: жечь будет в любом случае.       — Давай уже, — хрипит он, сам удивляясь собственному надорванному голосу, а ещё сильнее — тому, что Танос вообще додумался начать с пальцев.       Жест, в общем-то, приятный, если не считать, что Танос делает это лишь потому, что хочет куда-нибудь пристроить свой член. Это напоминает Нам-гю о лучших временах, когда он был гораздо моложе и, по мнению некоторых, ещё оставался милым. Напоминает о парнях получше, которые неуклюже переживали свой первый опыт, о тех, кому он когда-то был небезразличен, но кого он всё равно отпугнул, когда наконец дал этой уродливой, обжигающей дряни внутри себя выплеснуться наружу. Он всегда был таким, но до определённого момента в старших классах умел это скрывать. Сегодня — любовь, завтра — ненависть; внутри бушует шторм, который разгорается от любой мелочи. Отвратительный, всепоглощающий жар ревности, жгучий стыд от безумных вспышек и сокрушающая боль от того, что рано или поздно его всё равно бросят.       Это в итоге оказывалось непосильным для всех, кто пытался о нём заботиться.       Когда Танос вводит один палец, второй, третий, — Нам-гю прав: всё ещё жжёт, — Нам-гю напрягается.       Много ли парней Танос уже перетрахал?       При этой мысли внутри Нам-гю вспыхивает что-то дикое и собственническое, наполняет лёгкие так же легко, как воздух. Откуда бы ему знать, что подготовить нужно так? Раньше Нам-гю думал, что Танос может трахнуться с парнем только в ситуации вроде нынешней: застряли, отчаялись, возбудились. А теперь он не уверен. Он видел, как Танос уходит с девушками из «Пентагона» — и не раз. Но с парнями? Никогда. Или ему так казалось.       Сколько раз? Как часто?       Нам-гю сглатывает, старается подавить чувство и включает привычную отстранённую дерзость, чтобы не сорваться на ревнивую истерику — всё равно Танос ему не принадлежит.        — Ты тянешь время, — на этот раз голос не дрожит.       — Ты узкий, — бросает Танос, и Нам-гю вдруг чуть меньше хочется его придушить. Танос вынимает пальцы, одним рывком стаскивает штаны с них обоих. Головка его члена упирается в Нам-гю, и реальность тут же накатывает резкой волной. — Ты готов?       Нет. Они собираются потрахаться без резинки, без смазки, в тюремном туалете и с охраной за дверью. Танос кажется довольно крупным.       — Ага. Приступай.       Нам-гю понимает, что уже перешёл из дерзости в грубость, но Танос, похоже, даже не замечает. Он вводит только головку, и этого хватает, чтобы у Нам-гю подкосились ноги: давление сумасшедшее. Он упирается ладонями в холодную плитку, стонет от нахлынувшего желания и тут же морщится от боли. Танос двигается медленно, ещё пару раз сплёвывает себе на член, но помогает это мало.       И всё же это победа. Нам-гю всегда был на периферии, но оказаться ближе к центру — уже успех. Он не думает, что у Таноса здесь есть кто-то ещё, к кому тот мог бы прийти за таким.       Танос стонет; горячее дыхание на ухо Нам-гю приятно действует на почти обмякший член.       — Блять, детка. Твоя киска идеальна.       Нам-гю не может не расплыться в лёгкой улыбке: кому не нравится похвала? Он чуть запрокидывает голову, прижимается к плечу Таноса и тянется к своему члену, чтобы вернуть его к твёрдому состоянию. Теперь он чувствует Таноса в полной мере: резкий мускус пота, привкус засохшей крови на его уродливом спортивном костюме, остатки цветочного шампуня после последнего душа перед тем, как его сюда затащили, и почти рассеявшийся аромат непомерно дорогого парфюма из реального мира. Нам-гю хочет всего этого сразу — хочет поглотить и быть поглощённым.       Трахаться с тем, по кому сходишь с ума, — лучше любого прихода.       — Да? Тебе нравится? — спрашивает он.       — Ага. Так хорошо, Нам-су, — следует ответ. Звук кожи о кожу; каждый толчок Таноса ощущается тугим, обжигающе горячим. Одна его рука лежит на бедре Нам-гю, удерживая его, другая на животе, чтобы глубоко прижаться к месту каждого толчка — так давление становится ещё более интенсивным. — Такой красивый. Создан, чтобы принимать меня.       Нам-гю кивает, выпуская протяжный, дрожащий стон, который пытался сдержать. Он даже не утруждает себя поправлять Таноса на счёт имени — слишком опьянён от того, как легко Танос осыпает его похвалами. Он хочет ещё, хочет всё, что Танос может ему дать.       «Ненасытный» — так его называли многие. Он понимал, что это правда, и касалось это не только постели: наркотики, вечеринки, ужасные типы вроде Таноса, которые либо заставляют его чувствовать себя самым особенным человеком в мире, либо обращаются с ним как с мусором под ногами, без середин — только качели от одной крайности к другой. Замкнутый круг одержимости и самоуничтожения, который Нам-гю осознаёт, но никак не может разорвать. Взлёты становятся всё выше, а падения всё глубже — всё для того, чтобы заполнить чёрную, кипящую пустоту внутри, этот неумолимый голод, рождённый из абсолютной пустоты.       — Скажи мне о своих ощущениях, — говорит Нам-гю. Он нащупывает руку Таноса и подносит её к своему горлу в молчаливой мольбе. Танос сразу идёт навстречу, сжимая горло тем же грубым, неумелым приёмом, как и прежде, намертво перекрывая воздух. Во второй раз всплеск ужаса оказывается более захватывающим. Нам-гю снова сипло выдыхает, сознательно жертвуя остатками кислорода. Может, это и мазохизм, но неважно — в конце концов, ничего из этого не имеет особого значения. — Пожалуйста.       Танос смеётся, грубо сжимая низ живота Нам-гю в такт учащающимся толчкам.       — И что ты хочешь услышать? Что у тебя лучшая задница из всех, что я имел?       Пальцы сильнее и сильнее смыкаются на горле Нам-гю, с каждым толчком чуть сдвигаясь.       — Что ты хорошая девочка? Так умело меня принимаешь?       При каждом столкновении бёдер с ягодицами из горла Нам-гю вырываются бесстыдные стоны. Он судорожно тянется к руке Таноса, прижатой к животу, переплетая их пальцы — лишь чтобы удержаться, клянётся себе. Ничего больше.       Хвалебные слова не перестают звенеть в голове: «хорошая девочка». Хорошая девочка. Хорошая девочка. Девочка Таноса. Нам-гю согласен. Он согласен быть кем угодно, лишь бы Таносу нравилось.       — Что ты выглядишь ахуенно, когда вот так гнёшься для меня в туалетной кабинке? — вновь смеётся Танос, крепче сжимая пальцы Нам-гю между своими. — Ты такая шлюха, Нам-гю.       Оргазм накатывает на Нам-гю внезапно, словно цунами — одним мощным ударом.       Горячие, густые полосы спермы вырисовывают непристойный след на кафеле перед ним; бесконечные пульсации кремово-белой жидкости скользят сквозь его пальцы и облегчают лихорадочные рывки руки, пока он доводит себя до предела, с хриплым стоном наслаждаясь тем, как собственные голосовые связки яростно сопротивляются беспощадной хватке пальцев Таноса. Сокращение мышц причиняет боль внутри, потому что, само собой, слюны уже давно нет, а с каждым всё более неуверенным толчком Таноса жжение становится сильнее; тот сбивается с ритма, тяжело дышит, хмурится. Боль перемешивается с наслаждением, окончательно насыщая Нам-гю, убаюкивает его растревоженный разум, и он просто даёт использовать себя дальше. Секс-игрушка для мужчины, более уверенного и сильного, чем он сам. И от этого, каким-то образом, он и сам чувствует в себе силу.       Это то, как ему нравится. Это то, чего он заслуживает.       Танос кончает чуть позже, глубоко внутрь — неудивительно. Даже не спрашивает разрешения — пошёл он нахуй, — но хотя бы в этот момент почти обнимает Нам-гю, издавая протяжный стон и прижимаясь грудью к его спине; усталые, неглубокие толчки делают его почти неподвижным.       Их обоих выдёргивает из момента громкий, требовательный стук. Вероятно, охранник пытается напомнить, что пора заканчивать.       В очередной раз в голову Нам-гю закрадывается мысль: а что, если умереть прямо здесь?       Тепло псевдо-объятия сзади, ноющая задница, набитая спермой и жаждущая новой дозы этой непонятной дури из креста Таноса. Их пальцы по-прежнему сплетены.       Может, если бы он умер, Танос оказался бы достаточно человечным, чтобы быть с ним до последнего. Не покинул бы помещение, пока тело не остыло, если бы у него была такая возможность. Может, если бы Нам-гю истекал кровью от пулевого ранения охранника или, — лучше всего, — если бы он задохнулся под сладкой, безжалостной ладонью Таноса, то Танос, возможно, успел бы назвать его красивым вновь; может, он смог бы почувствовать себя девочкой, мальчиком Таноса — или ещё каким-то нелепым дерьмом, которым он называл Нам-гю.       Это романтично. Гораздо романтичнее, чем засосы на трупе или кремпай в обшарпанном туалете.       Не церемонясь, Танос выскальзывает, и наваждение исчезает. Жжение тут же даёт о себе знать, и Нам-гю понимает, что в полном раздрае. Придётся хоть немного привести себя в порядок, прежде чем уйти, чтобы потом спокойно выспаться, не валяясь всю ночь в сперме Таноса.       Да, вот она, романтика. Выбран. Присвоен. Избран настолько, насколько это вообще возможно. Он сдерживается, чтобы не заваливать Таноса вопросами о том, что всё это теперь значит, понимая, что сейчас не время и не место.       Танос что-то говорит, но Нам-гю его не слышит — голос доносится сквозь глухую пелену, будто из-под воды, пока он пытается собраться с мыслями.       Из всего потока слов он улавливает только «Нам-су».       Нам-гю не поправляет его.