Вектор эмпатии и вины

- …А теперь записываем подзаголовок: «Методология стратиграфического анализа культурных слоёв техногенных цивилизаций»… На этот раз Феня решил разнообразить игру в карты с другими пацанами из компании, переметнувшись вглубь аудитории, на более безопасное расстояние. Но даже оно не смогло скрыть их сдержанный смех и недовольства проигранной партией. - Прошу тишины на задних рядах, - отвлёкся профессор, после чего продолжил. - Археология Феррополиса не рассматривает “красивые” древности. Это хирургическое вскрытие пластов. Каждый городской метр под нашими ногами - это чей-то культурный маркер. Он со скрипом провел куском мела по доске, оставляя белый след: - Обратите внимание на схему. Если мы снимем верхний слой конформизма - то есть остатки индустриального бетона, то под ним обнаружится глубинное, неизбежное разрушение костных структур. Процесс обнуления органики происходит циклично. Чем сильнее внешнее давление среды на объект, тем быстрее разрушаются его защитные барьеры. Запишите формулу смещения вектора деформации, она будет на зачёте… Вынужденное одиночество никак не беспокоило Ника, а наоборот: получилось наконец-то спокойно конспектировать любимый материал, запоминая важные сведения; не приходилось ввязываться в примитивные игры, которые уже порядком надоели. Шариковая ручка скользила по бумаге, выводя чертёж деформации векторов, но монотонный голос профессора постепенно перестал восприниматься как интересный доклад. Внимание переняла свежая сырость, что тянулась из приоткрытого окна на противоположном конце аудитории. И только сейчас Ник заметил, как на самом деле воздуха в кабинете не хватало, и особенным было то, что его взгляд намертво прирос к этой оконной раме. Точнее - к одинокой парте прямо под ней. Бан сидел, как обычно, вдали от всех, залитый блёклым светом пасмурного дня. Его плечи под рубашкой застыли острыми углами, в которые привычно вжималась голова. И сейчас он тоже не писал: тонкие пальцы застыли, держа ручку. Сразу показалось, будто Ник стал слишком заметным, буквально “засвечивая” всю свою сторону у стены. И это незримое сияние Бан поймал, медленно повернувшись к однокурснику. Между ними расстояние было огромным - ряды стульев, спины студентов, мешающие прямому взору. Но это не помешало их взглядам столкнуться в упор, ломая всю выстроенную дистанцию. И в ту же секунду эти взгляды разошлись, избегая странного напряжения: на бледной шее Бана, прямо над воротником, поползли неровные багровые пятна стыда; у Ника же перехватило горло вместе с сорванным пульсом так сильно, что строчки конспекта едва поплыли. Ник заставил себя уткнуться обратно в тетрадь, чувствуя кожей на щеках жар от ощутимого следа взгляда. Он скосил глаза назад, опасаясь быть замеченным из-за своего жалкого взора. Но ничего: Феня с остальными по-прежнему спорили из-за карт и раскладов; общая группа даже не обратила внимания. Ведомый лёгким осознанием, Ник спокойно вернулся к конспектированию. Только чего он боялся? Неужели кто-то мог бы высмеять обыкновенный, хоть и взаимный, взгляд? Или же опасениям подвергся странный контекст - неизвестно. - ...Таким образом, - голос профессора у доски вновь набрал силу, перекрывая шорох страниц. - При анализе глубоких культурных слоёв мы всегда сталкиваемся с так называемой неизбежной деформацией парных элементов. Если два объекта долгое время находятся в замкнутой, агрессивной среде под давлением верхних пластов, их первоначальные контуры стираются. Происходит вынужденная диффузия. Они начинают проникать друг в друга на глубинном уровне, даже если изначально принадлежали к совершенно разным структурам. Он снова повернулся к доске и с резким стуком поставил мелом жирную точку в конце формулы. Белая известковая пыль посыпалась на пол, смешиваясь с неподвижным воздухом аудитории. - Запишите определение: вынужденная диффузия объектов. Это состояние, при котором изоляция одного элемента становится невозможной из-за критического сближения векторов. Проще говоря, среда сама заставляет их замкнуться друг на друге ради сохранения целостности. Кто не успеет переписать схему с доски - к зачёту не допускается. До конца пары осталось пятнадцать минут. Хихикающие однокурсники тут же прекратили самодеятельность и стали быстро фиксировать лекцию. И даже так оставались индивиды, отвлечённые от занятий: надеялись скопировать конспект позже или вообще попросить переписать за них. Ник механически выводил буквы, но слова лектора странным, тяжёлым эхом отзывались где-то в груди. Записи получались, хоть и смазывались перед глазами. Кожей ощущалось, как на противоположном конце кабинета, у окна, Бан точно так же неподвижно сидит, что-то записывая… Резкий звонок с пары бесцеремонно оборвал занятие, и аудитория мгновенно взорвалась привычным шумом. - Ничей, ты заснул там? Шевелись! - Феня с размаху хлопнул Ника по плечу, сгребая со стола разбросанные карты. - Погнали быстрее вниз, пока в буфете всё не смели. - Да подожди ты, - подал голос Ловчий, натягивая на плечо лямку рюкзака. - Гнус ещё на середине пары туда сорвался, я попросил. Он уже давно занял очередь, а то не могу уже этот кекс жевать... Пошли, Нич, хорош тут археологию свою мастурбировать. Ник торопливо затолкнул конспект в сумку. Пальцы сводило от быстрого письма, а голова после вчерашней пьянки всё ещё оставалась тяжёлой, но это было даже к лучшему - в суете забывались странные вещи. Погружение в обыденность всегда заглушало отвлекающие факторы, которые могли, если оставить их на самотёк, изрядно свести с ума. Компания шумно двинулась к выходу, толкаясь в дверях с другими студентами. Ник шёл следом за Ловчим и Феней, намеренно держа голову прямо и заставляя себя не смотреть в сторону окна, где Бан, как обычно, в полном одиночестве и не торопясь собирал свои тетради в потрёпанный портфель. На лестничных пролётах стоял сплошной гул. Толпа студентов стекала вниз, обдавая Ника запахом табачного дыма и чужого пота. Феня на ходу громко пересказывал Ловчему, как Гнус умудрился смухлевать в последней раздаче, а Ник просто переставлял ноги, чувствуя, как затылок всё ещё покалывает от фантомного чужого взгляда. Внизу, у дверей буфета, было не протолкнуться. Гнус, как и обещал, уже стоял практически у самой раздачи, победно размахивая зажатой в кулаке мятой пятирублёвой купюрой. - Ну наконец-то! - заворчал он, когда Феня вклинился перед ним, расталкивая локтями первокурсников. Чуть позже он заметил Ника и усмехнулся. - Нич, у тебя лицо такое, будто тебя прямо на кафедре похоронили. На, твоё кофе. Ловчий, тебе пирожок с картошкой взял, как просил. Ник принял из рук Гнуса горячий пластиковый стаканчик. Дешёвый кофе из автомата обжёг пальцы, пахнул пережжёнными зёрнами и сахаром, но этот резкий вкус помог окончательно заземлиться, выбивая из головы остатки лекционного тумана. Вокруг гудело, чавкало и смеялось студенческое стадо. Полуподвальный буфет напоминал тесный загон: низкий потолок, выкрашенный в больничный зеленоватый цвет, люминесцентные лампы, которые монотонно, на грани слуха, испускали тонкий электрический писк. От этого звука похмелье Ника ворочалось в черепе тяжёлым, скользким гадом. Пацаны рядом обжирались горячим тестом, спорили, брызгая крошками, и Ник вдруг отчётливо понял, что вся жизнь заключена в этих бетонных лабиринтах. От утренней тошноты до вечерней дешёвой водки с Феней, от зачёта к зачёту, в попытке прибиться к шумному жующему большинству. «Ну ладно, - наблюдал он за друзьями, - слишком пессимистично как-то получается. Часто об этом думать не стоило бы. Вот отучусь, может, и перееду отсюда… в места куда ярче и чище». - Нич, хорош зависать, - Гнус невзначай пихнул его локтем, вырывая из размышлений. - Ты вторую пару вообще планируешь конспектировать, или мне у девчонок блокнот выпрашивать? Там Степановна обещала списки на практику вывесить… - А что у нас дальше? - Новая и новейшая, вроде. - Ну конечно буду… - допивал Ник свой кофе, что только ошпаривал горло. Ловчий, наконец, доел пирожок и оживился: - Кстати, по практике! Там же можно нам вместе поехать? - Ага, сейчас, - ухмыльнулся Феня и кивнул, - с твоими-то баллами дай бог, чтобы не выперли вообще. Но, конечно, хотелось бы. - Ладно, пойдём на лестницу, - спохватился Ловчий, - надо успеть по одной затянуть. Нич, с нами? Ник бросил взгляд на свой пустой пластиковый стаканчик, где на дне осталась гуща. Гул буфета продолжал давить на виски, но внутри постепенно наступало то самое, тупое равнодушие. Он швырнул стаканчик в мусорку и кивнул: - Пойдём, конечно. Только мои вчера на хате в прихожей, наверное, выпали. - Ничё, у меня есть, - Ловчий уже уверенно пробивал дорогу сквозь толпу первокурсников, рвущихся к раздаче. - Но сегодня ты новую пачку берёшь. Я тебе тут не благотворительный фонд. Они всей толпой вывалились из душного полуподвала и направились к центральной лестнице. Прошли несколько пролётов и завернули за угол, скрываясь от профессорских глаз. Вокруг сновали единицы таких же студентов, звенели чьи-то ключи, а из открытого окна тянуло осенней прохладой. Жизнь текла по своему накатанному графику - только на секунду Ник сообразил, что хотел бы этот график поскорее перечеркнуть, высидев на парах. Из головы не уходила практика в археологическом комплексе другого города, которую он так долго ждал. Это позволило бы ненадолго, но с головой забыться в раскопках, изучении истории, а главное - меньше пришлось бы находиться в обществе своих друзей. Вот если бы их разделили, позволив остаться наедине… Ловчий с сухим щелчком открыл дешёвую пластиковую зажигалку. Язычок пламени на секунду выхватил из полумрака лестничной клетки его сосредоточенное лицо, а затем площадка наполнилась едким, сизым табачным дымом. - Держи, Нич, - Ловчий протянул ему сигарету. Ник затянулся. Горький дым привычно обжёг лёгкие, забивая привкус суррогатного кофе. Ветер из окна приятно студил горящие щёки, по-своему расслабляя, но мысли о раскопках и древности продолжали упрямо крутиться в голове. Без вечного гогота и настороженности, без карт, без страха сделать что-то не так перед пацанами. - Слышь, Феня, - Гнус, выпустив струю дыма прямо в потолок, цинично ухмыльнулся, - А если Степановна реально нас разделит? Она же на прошлой неделе говорила, что картёжников сошлёт в архив макулатуру перебирать, чтоб приличным людям практику за городом не портили. - Да пошла она, - лениво сплюнул Феня, привалившись плечом к ржавым перилам. - Кто у неё коробки с костями таскать будет, если не мы? Хотя это, конечно, спорно… - он покосился на Ловчего, улыбаясь, - Ловчий вон на прошлой лабе ящик с какими-то черепками чуть не кокнул, так она его чуть в этот же ящик не закопала. Но вот Ничейного она точно на раскопки возьмёт, он у неё любимчик. А там и мы пристроимся. Так что не ссы, Гнус. Ловчий хмыкнул, стряхивая пепел в щель между бетонными плитами пролёта. Они стояли в своём привычном, глухом мирке, уверенные в собственном нерушимом будущем, в своей наглой силе большинства. Ник смотрел на них сквозь сигаретный дым, и внутри него медленно, тяжёлым узлом стягивалось глухое раздражение. Его спасительный план побега прямо сейчас, на его глазах, Феня мысленно затапливал их общим, привычным стадным шумом. Ник бросил окурок вниз: - Пошли уже, - буркнул он, натягивая лямку сумки повыше на плечо. - Сейчас звонок будет. - Да ладно тебе, не зуди, - Гнус лениво потянулся, но сигарету всё же затушил о подоконник, оставив на облупившейся краске очередной ожог. Вместе двинулись обратно, вываливаясь из полумрака лестничной клетки в длинный, нескончаемый коридор второго этажа. Гул здесь стоял такой, что закладывало уши. Студенты плотными кучками подпирали стены, где-то в конце пролёта старосты громко выясняли отношения из-за журналов посещаемости. Ник шёл чуть позади Фени, тупо глядя на его широкую спину в потёртой куртке. Спасительное равнодушие, которое он так усердно ловил в буфете, испарилось без следа. Раздражение царапало изнутри, мешаясь с похмельной тяжестью в затылке. Этот бесконечный коридор заставил вспомнить старые занятия по математике про свойства степеней: любые числа можно приравнять к единице, будь то “двести” или “шесть миллионов” - стоит только их возвести в нулевую степень. Вот и здесь схожая история - бетонные стены, казалось, переваривали сотни уже одинаковых, безликих студентов. Феня на ходу пихал кого-то локтем, Ловчий громко ржал над очередной пошлой шуткой Гнуса, а Ник чувствовал себя чужаком, которого случайно прибило к этой плывущей по течению банде. Остро хотелось, чтобы это время пролетело быстрее. Чтобы этот день кончился, уступив место хотя бы призрачной надежде на скорый отъезд в другой город. - Слышь, Нич, - Ловчий притормозил у дверей аудитории, хватая Ника за рукав куртки. - Ты это... на Новой истории сядь с краю, ладно? Если препод начнёт по рядам карточки пускать с датами, ты их под партой нам перекинешь. А то я в этих переворотах и реформах нихера… - Ладно, - безучастно кивнул Ник, даже не пытаясь спорить. Из открытых дверей кабинета пахнуло сухим, застоявшимся теплом радиаторов и старой бумагой. Этот запах въелся в стены аудитории, кажется, ещё за десятилетия до их поступления. Пронзительный, резкий звонок на пару заставил всех в коридоре зашевелиться быстрее. Орущая толпа хлынула внутрь, забивая узкий проход, и Ника послушно понесло следом за широкой спиной Фени. Феодосий по-хозяйски двинулся к самому дальнему ряду, швырнув свою куртку на спинку стула, и сразу развалился на нём, вытянув длинные ноги под стол. Гнус и Ловчий шумно устроились следом, мгновенно организуя свой привычный, защитный барьер из шёпота, смешков и шороха заныканной колоды карт. Ник послушно сел с краю, как и обещал Ловчему. Он достал из сумки общую тетрадь, открыл чистую страницу и уставился на ровную сетку пожелтевших клеток. В кабинет вошёл преподаватель - пожилой, сутулый мужчина в сером пиджаке. Он опустил на кафедру тяжёлую стопку методичек, от которой во все стороны полетела мелкая пыль. На мгновение в аудитории повисла относительная тишина, сквозь которую Ник отчётливо услышал монотонный, раздражающий писк ламп под потолком. - Открываем тетради, записываем тему лекции, - голос преподавателя прозвучал на удивление бесцветно. - «Кризис абсолютизма и предпосылки дворцовых переворотов в контексте деформации государственной структуры». Фиксируем основные тезисы, - лектор монотонно зашагал вдоль доски, заложив руки за спину. - Переход от жёсткой, вертикальной диктатуры к эпохе нестабильности всегда обусловлен внутренним износом системы. Когда элиты теряют способность к адаптации и начинают существовать исключительно ради собственного потребления и мимикрии, государство неизбежно заходит в тупик фаворитизма. Запишите определение: фаворитизм - это замена законных институтов власти личными, теневыми связями, продиктованными выживанием или слабостью правителя. Ник изучал историю упадка великих империй, однако параллель с его личной жизнью невольно протянулась сама собой: Феодосию отлично приходилась роль местечкового лидера, который держал власть над всеми исключительно за счёт наглости; Гнус и Ловчий представлялись типичными фаворитами, что пригрелись у чужого плеча ради выгоды и лишнего куска в буфете. И сам он виделся себе лишь исполнителем, запертым в замкнутой, деградирующей структуре. - ...В таких условиях, - продолжал преподаватель, переворачивая страницу методички, - отдельная личность полностью теряет субъектность. Человек в эпоху кризиса абсолютизма - это лишь разменная монета в руках случайных фаворитов. Происходит девальвация индивидуального выбора. Если элемент не подчиняется законам деформированной среды, система его уничтожает или перемалывает. Обратите внимание на реформу престолонаследия тысяча семьсот двадцать второго года, которая окончательно сломала прежний порядок… Мел сухо застучал по доске, выписывая даты. Ловчий сзади зашуршал, заглядывая Нику через плечо: - Нич, хорош так строчить, у меня уже глаза лопаются... Напиши просто: «всё разворовали и подрались», препод один хрен читать не будет. Лектор внезапно замолчал. Оборвав стук мела, он медленно повернулся к аудитории, обводя притихшие ряды тяжёлым взглядом поверх съехавших на кончик носа очков. Его палец со следами белого мела нацелился точно в их сторону: - Ну что ж, проверим, как усвоен материал, Ловчий. Да-да, вы, молодой человек на заднем ряду, который так увлечённо прячет колоду под учебником. Встаньте, пожалуйста. Объясните-ка мне своими словами, в чём заключалась деформация государственной структуры при фаворитизме. Поделитесь вашими... реформаторскими мыслями. Ник почувствовал, как стул сзади него с грохотом содрогнулся. Ловчий медленно поднялся со своего места, шумно задев коленями нижний край парты. Его лицо мгновенно потеряло всю наглую уверенность, с которой он только что шутил про разворованные реформы. Он переминался с ноги на ногу, тупо уставившись в потолок, а под столом его кроссовок начал панически пинать ножку стула Ника. «Нич, бля, выручай... Сдохну сейчас... Нич...» - донёсся сзади едва слышный, сиплый шёпот Ловчего. Внутри Ника мгновенно сработал привычный щелчок паранойи. Если Ловчий сейчас позорно замолчит или сморозит глупость, этот сутулый старик в пиджаке заставит встать весь ряд. Он заставит открыть конспекты. Он найдёт карты Гнуса, устроит летучку, и тогда прощай нормальная посещаемость, прощай спокойные пары, прощай призрачный шанс на выездной зачёт. Стадный инстинкт сработал быстрее, чем включился разум. Ник даже не обернулся. Он лишь сильнее вжал плечи в куртку, наклонился чуть ниже к столу, делая вид, что усердно чешет лоб, и едва шевеля губами, быстро, рвано зашептал в пространство между своими коленями: - Фаворитизм... это когда институты ломаются. Скажи, что вместо законов всё решали личные связи... Теневые структуры. Ради личной выгоды и выживания верхушки элит. Ну! Шевелись. Ловчий сзади шумно втянул носом воздух, уцепился за подсказку и, заикаясь, выдавил из себя: - Э-э... Ну, это... деформация - это когда официальные законы и институты власти, в общем, ломаются. И вместо них начинают рулить... то есть решать, личные теневые связи. Из-за слабости правителя и элит. Ну, чтобы выжить и сохранить личную выгоду в замкнутой среде… Профессор несколько секунд молча созерцал Ловчего, словно взвешивал степень его наглости и глубину чужой подсказки. Наконец, он сухо кашлянул в кулак и сделал пометку в своём журнале. - Коряво. Слишком коряво для будущего историка, но суть вы, на удивление, уловили. Садитесь. И спрячьте карты, они слишком громко шуршат. Продолжаем запись… Стул сзади снова скрипнул. Ловчий шумно, с облегчением выдохнул, плюхнувшись на сиденье, и благодарно ткнул Ника кулаком в плечо: «Красава, Нич. С меня пиво после пар». Феня и Гнус тихо, сдавленно прыснули, довольные тем, что гроза прошла стороной. Аудитория снова погрузилась в привычную рутину студенческих будней. Заскрипели ручки, зашуршали страницы, лектор вернулся к доске, монотонно бубня про экономический кризис Нового времени. Ник медленно выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как страх понемногу отпускает затылок. Он перевернул страницу своей тетради на чистый разворот, чтобы продолжить конспектировать, занёс ручку над бумагой… и замер, забыв, как дышать. На самом краю чистого листа, на полях, тянулась строчка. «Изоляция невозможна, если векторы сошлись». Сначала показалось, что это он сам записал. Ну конечно, сам. Ник тупо уставился на чернила, чувствуя, как тяжесть в затылке наливается свинцом. Наверное, чирканул на автомате ещё на первой паре по археологии, когда старик у доски рассказывал про стратиграфию и разрушение барьеров. Рука вела буквы механически, мозг был занят похмельной тошнотой, вот и вылетело из головы. Обычное дело. Обычная амнезия после вчерашнего... Ник моргнул, пытаясь отогнать плывущие перед глазами сетки клеток на листочке. Он наклонился ниже, почти касаясь носом бумаги, и его сердце вдруг пропустило удар, а затем бешено, рвано заколотилось в самые рёбра. Чернила были другими. Не его синяя паста из шариковой ручки, которая мазала по краям. Буквы были выведены глубоким, почти чёрным цветом. Тонкие, рваные, с острыми, маниакальными углами и лёгким наклоном влево. Чужой, корявый, но пугающе аккуратный почерк человека, который бы сжимал ручку до белых суставов. - ...И запомните, - голос профессора вдруг донёсся словно из-под толщи воды. Он, не поворачиваясь, продолжал методично выводить мелом даты, и этот скрип теперь казался Нику скрежетом ножа по стеклу. - В рамках деформированной системы любые попытки обособления элементов обречены на провал. Исторический опыт доказывает: изоляция невозможна, если векторы сошлись. Среда всё равно сломит защитные барьеры… Слова лектора мёртвой хваткой совпали со строчкой на полях. Они прозвучали одновременно - в его раскалывающейся голове, из уст профессора и с листа тетради. Ника обдало ледяным потом. Воздуха в аудитории мгновенно не осталось, лампы под потолком замигали так яростно, что их писк превратился в сплошной ультразвук, давящий на барабанные перепонки. Это была не его запись. Утром этой строчки точно не было? Но кто-то залез в его сумку? На макушке Ника медленно проступал кипящий жар. Кто-то открыл его личную тетрадь. Ничей сидел абсолютно неподвижно, боясь даже вздохнуть. Казалось, что если он сейчас обернётся или скосит глаза в дальний конец кабинета, то наткнётся на этот невыносимый взаимный взгляд. Втягивая носом спёртый воздух аудитории, Ник пытался унять рваный пульс. И в этот момент, игнорируя запах старой бумаги и пыли, долетел едва уловимый, но пугающе знакомый шлейф. Прямо здесь, у его парты, пахло сыростью. Старыми, гниющими в темноте книгами и каким-то биологическим концентратом. Этот запах невозможно было спутать ни с чем в этом здании. Он сделал это: открыл сумку, нашёл нужную страницу, оставил строчку и незаметно вернулся к своему месту. Как такое возможно, если сегодня сумка из рук совсем не выпускалась? А если сегодня такого произойти не могло, то не значит ли это, что он догадался оставить запись ещё вчера или даже позавчера? Самым жутким оставался тот факт, что Бан идеально, с точностью до секунды рассчитал тему лекции, доклад профессора и скорость конспектирования, чтобы чтение послания на новой странице синхронно прозвучало со словами преподавателя. Сзади Ловчий внезапно зевнул, шумно потянувшись всем телом и пнув кроссовком ножку стула Ника: - Нич, ты чего замер? Пиши давай, а то он сейчас доску сотрёт, опять без зачёта останемся… Ничей, очнувшись от размышлений, стал переписывать содержимое с доски, однако построение шансов произошедшего уже фоном продолжало терроризировать сознание. Математическая модель такова: если события независимы, общая вероятность равна произведению вероятностей каждого отдельного события. Первое: предположение сегодняшней темы и точный текст доклада. Лектор мог изменить план, сделать отступление или использовать другие формулировки. Чтобы фраза из тетради совпала слово в слово с его речью, Бан должен был идеально знать расписание и содержимое лекции. Но всё упрощается, если профессор строго следует своим методичкам. Для случайного дня шанс точного совпадения сложной фразы в эту же минуту - примерно один из пятидесяти. Второе: вероятность рассчитать скорость профессора. Люди говорят с разной скоростью и, как ни странно, препод мог закашляться, отвлечься на чей-то вопрос, дольше писать мелом на доске или просто говорить медленнее из-за усталости. Ошибка в темпе речи даже на пять процентов сместит попадание уже на несколько минут. Здесь шансы суровые - один из ста. Третье: шанс рассчитать скорость конспектирования. Бан ведь знал, что сегодняшний день для Ника будет даваться тяжелее из-за похмелья? В его-то состоянии любой человек будет писать гораздо медленнее, может ненадолго задуматься или вообще перестать делать что-либо. Нужно было заранее просчитать, сколько именно слов объект успеет записать на предыдущей странице, прежде чем перевернёт её. И учитывая это непредсказуемое состояние, вероятность угадать скорость до секунды крайне мала - один из пятиста. Четвёртое: наверное, самое простое из всех вышеупомянутых вероятностей. Незаметно проникнуть к вещам и оставить запись заранее на будущей чистой странице, точно зная, что она не испишется раньше… Шанс - примерно один из десяти. Если всё это соединить, то… Голову заметно сдавило пульсирующей болью. Держать такие сложные расчёты в уме уже не удавалось. Ник наскоро перенёс остатки с доски корявым шрифтом и сразу же, на полях новой страницы стал писать уравнение. Если, как в математике вероятностей и полагается, допустить, что единица - шанс стопроцентный, а ноль - абсолютно невозможно, то все цифры можно перенести в линейную нить расчёта. Шанс один к пятидесяти - единицу делим на пятьдесят - получаем 0,02; единица из ста - 0,01; единица из пятиста - 0,002; единицу делим на десять - 0,1. В конечном итоге выходит так, что теперь придётся перемножить эти значения между собой: 0,02 × 0,01 × 0,002 × 0,1. Ответ… Ник достал из кармана полуразбитый телефон, позабыв вообще о лекции, и включил калькулятор. Ответ: 0,00000004. Четыре стомиллионных. И если перевести в проценты, а то есть умножить на сто… 0,000004%... Если Бан сделал это, основываясь на своём расчёте, то шанс успеха у него составлял бы примерно… Один из двадцати пяти миллионов. Ник тупо уставился в светящийся экран. Можно было бы прямо здесь, в аудитории, выиграть в лотерею главный приз три раза подряд или выжить после удара молнии. Но как, просто как это могло получиться? Скрытые переменные, возможно, не были учтены… Скорее, что здесь какой-то подвох… Но разве может он быть?! Бан ни с кем не общается и от контакта с людьми теряется как идиот. Как он мог бы подговорить профессора или кого-то в группе просто чтобы– - Нечаев? - полюбопытствовал лектор, сложив руки перед собой у доски. - На телефоне нашлась информация поинтереснее этой? Впервые вижу, чтобы вы отвлекались, да ещё так открыто. Ничейного тут же сразило стыдливым ожогом, заставляя его краснеть, и он сразу спрятал телефон: - Простите… - Ваш ряд совсем, вижу, распоясался. Надеюсь, больше такого не повторится. Лекция постепенно продолжала возвращаться в своё привычное русло, мел снова застучал по исписанной доске. Пальцы в кармане брюк всё ещё сжимали корпус телефона, внутри которого хранились просто невозможные расчёты. Сзади Гнус сдавленно усмехнулся, а Ловчий тихонько пнул ножку стула Ника, шёпотом выдавливая: «Нич, ну ты дал... Старик на тебя так зыркнул, будто ты у него кошелёк отжал. Хорош палиться». Ник ничего не ответил, только взял ручку и уткнулся в конспект. Только звонок заставил вздрогнуть всем телом. Аудитория заполнилась грохотом отодвигаемых стульев, шуршанием сумок и голосами. Сзади тоже шумно срывались с мест, увлекая Ничейного к выходу. «Наконец-то, - спокойно заметил он, поскорее покидая кабинет, - бред какой-то… просто переписал неоднозначную фразу с несчастной методички препода. А я тут думаю». Под конец Нечаев даже нервно усмехнулся, смутив Гнуса: - Ты чё? - поддержал тот улыбкой. - История смешная? - Почти. - Мне заучки вроде тебя всегда странными казались, умор у вас иногда такой… - Тебе же нравятся мои шутки, - сразу же с едва заметной улыбкой парировал Ник, исподлобья смотря на дружка. - Но не по истории, за которую такие, как вы, «шарите»! Они вывалились на крыльцо института, где Феня уже вовсю щёлкал зажигалкой, пытаясь укрыть огонёк от промозглого ветра. Разговоры парней текли лениво и привычно - о том, где достать денег на нормальное пиво, и о какой-то девчонке с филфака. Ник слушал их краем уха, засматриваясь на структуру асфальта. В голове он часто, при слишком скучных разговорах в компании, любил крутить наблюдения действительности - просто чтобы не отупеть окончательно. Вот даже этот асфальт, к примеру, состоящий из прочного щебня, песка, минерального порошка и нефтяной смолы - создавался в связи с бурным развитием автомобильного транспорта в конце XIX - начале XX века. К этой технологии шли долго, однако этот факт даже подкреплял понятие эволюции в строительстве. Где-то там внизу, в глубоком основании, римляне первыми создали многослойные дороги в период с IV века до нашей эры по IV век нашей эры. В толщине примерно в полтора метра. Нижний слой состоял из крупных камней, средний – из битума или известкового раствора с битым кирпичом, а верхний - из плоских каменных плит. Они обладали твёрдостью, хоть строительство требовало огромного количества рабов и времени… - Да, кстати, - подметил Ловчий в их беседе, смеясь. - Помнишь, Ник? - Про упавший стеллаж на Алину? - подхватил тот сразу, заражаясь улыбкой. - Да-да, - кивнул он, утирая глаза, заслезившиеся от смеха. - Её невозмутимость при этом меня добила… - Даже бровью не повела. Мне кажется, если на неё завтра упадёт декан, она просто поправит очки и попросит его расписаться в зачётке за выносливость. Остальные одобрительно заржали. Очень легко было угадать: избитая тема, которую они уже на протяжении недели упоминают через день. Надоедает. А вот выше основания был макадам - структура, придуманная шотландским инженером Джоном Мак-Адамом. Такие дороги массово строились в тысяча восемьсот двадцатых годах, и их технология заключалась в укладывании мелкого щебня слоями на естественную грунтовую подушку. Под весом колёс карет камни сами плотно прижимались друг к другу - довольно удобно было просто оставить основу для работы, позволяя её закончить уже естественными факторами. Дорогам даже придавали выпуклую форму, чтобы вода стекала в канавы. Дёшево, быстро, но не практично, когда появились первые автомобили - они просто поднимали тучи пыли и разрушали сухой щебень. Ник заметил ещё одну волну смеха у друзей, и тут же перенял их поведение. А дальше уже оставалась минута до начала следующей пары…