Вишнёво-Ванильный Дайкири

˗ˏˋ 𓅰𓅭𓅰ˎˊ˗

             Направо пойдёшь — Феликса найдёшь, налево пойдёшь — Хёнджина огребёшь, прямо пойдёшь — ещё кто-нибудь присосётся.              Минхо чувствует себя носовым платочком и единственным трезвым человеком среди влюблённых полудурков. Да, любимых, но тем не менее полудурков. Один подойти и поговорить через рот не может, второй танцует вокруг да около, бесится и загоняет всех вокруг.              И он мог бы решить их проблемы парой банальных фраз, только не в его приоритетах влезать в чужие судьбы. Всё должно идти своим чередом. Если Феликс сам заговорит с Чаном без вмешательства старшего брата — вселенная не схлопнется, если Хёнджин наконец-то получит свою порцию членов — мир станет чуточку спокойнее.                     Мир, в жизненных определениях Минхо — он сам.              Папа же учил быть терпеливым. У него терпения хоть отбавляй.              Только для Джисона.              — Малыш, — омега устало ёрзает на чужих бёдрах, чувствует движения члена внутри и кладёт ладони на низ живота.              — Да? — Джисон поднимает голову с чужого плеча и целует отлёженное покрасневшее место.              Минхо тянет руку назад, чешет растрёпанные волнистые пряди. Возможно, привычка альфы работать над домашними заданиями, пока на нём сидит голый любимый омега, не так уж и плоха.              Сближает, что ли.              Тяжёлый вздох снова вырывается из груди, ноутбук оказывается вне зоны видимости. Теперь комнату освещают только гирлянды-звёздочки на стене.              В тусклом свете оба будто сами обостряются. Вишня смешивается с ванилью, благородно раскрывшейся интересом и возбуждением.              — У меня есть к тебе небольшая просьба, — шепчет Минхо. Джисон тянет его руку от своей головы, ведёт от кончиков пальчиков до локтя носом, поцелуями открывает предплечье и плечо.              Невыносимо ласковый.              — Для тебя что угодно, вишенка, — таким же шёпотом отвечают в обнажённую шею.              — Мне нужно, чтобы перед Рождеством ты устроил вечеринку в загородном доме.              — Что? Минхо, ты же знаешь, я не любитель...              — Ш-ш-ш, — омега соскальзывает с чужих колен, прикладывая палец к пугливым губам. Растерянный вид альфы заставляет хихикнуть, но парень не даёт времени на возмущение, плавно опускается до плотного узла снова и смотрит глаза в глаза. — Тебе не обязательно присутствовать. Можешь побыть в дальней комнате. Я решу парочку вопросов и приду к тебе.              Джисон кусает губу, прячет неуверенный взгляд и вздыхает. Ладонями скользит по бокам, тянет к себе ближе, мелко целует шею. Он так слаб перед этим человеком.              — Хорошо, будет сделано. Особые пожелания?              — Мне нужны Чан, Сынмин и Чонин в обязательном порядке, всё остальное на твоё усмотрение.              — Тебе меня мало? Я думал, ты захочешь что-нибудь особенное из алкоголя, а ты решил устроить оргию.              Минхо заливисто смеётся, откидывает голову назад и цепляется за широкие плечи, чтобы не упасть.              — Вредный ревнивый альфа, — Минхо мажет поцелуем по щеке и прикусывает мочку уха. Знает же, что только для него ягодка спела, и всё равно ревнует. — Мне нужно устранить причины моих головных болей. А потом я вернусь к тебе и награжу так, как ты захочешь.              — М, то есть вообще всё, что я захочу? — юноша оживлённо хватается за мягкие ягодицы и приподнимает омегу, чтобы насадить снова.              Дрожащий вздох делят на двоих. Джисон слишком сильный для его же блага и для фантазий Минхо.              Омега помогает покачивать своё тело на члене, тереть крупную головку о напряжённые стенки влагалища. Тихо стонет и лениво валится обратно, прижимается спиной к сильной груди.              — Всё, что захочешь, если эти трое будут на месте полным составом.              

˗ˏˋ 𓅰𓅭𓅰ˎˊ˗

      Феликс крутится в его комнате уже минут двадцать, пока Хёнджин выбирает между блузкой винного и вишнёвого цвета. На что только не пойдёшь ради ментального спокойствия. Нет, в первую очередь ради брата и близкого друга, спокойствие — это так, приятный бонус...              Хотя кому он чешет.              Ради спасения бедных ушей старается, конечно.              — Феликс, сядь ровно, — Минхо тычет кисточкой в щёку брата и тянется за тенями. Неугомонный. Хёнджин знает своё дело и разберётся без нервного хвостика рядом. И если этот самый хвостик не прекратит вертеться, пойдёт просить накрасить его матушку. Но вслух, конечно, не угрожает.              Та, зная её любовь к блёсткам, засыпет ими всё, и одежду потом не отстираешь. А эту юбку Джисон очень даже любит.              — А ты не будешь наряжаться? — Хёнджин наполовину высовывается из гардеробной.              — Да, ты же пойдёшь к Джи? — Феликс снова дёргается, и Минхо решает, что небольшую асимметрию стрелок Чан вряд ли заметит.              Кисточка с грохотом оказывается в корзинке использованных принадлежностей, как и тело оказывается на кровати. Даже немного грустно: только подушка хранит запах альфы, слабо пахнущая им за взволнованными запахами белого шоколада и яблока.              Придётся уговаривать отца забрать матушку на выходные и куда-нибудь умотать, чтобы наполнить комнату свежим и чистым запахом ванили и вишни.              — Я надену коричневые брюки и кремовую рубашку.              — Стабильно, — тянет Хван, но не сопротивляется, за что старший ему благодарен.              Минхо не всегда носил преимущественно штаны.              Было время.       

˗ˏˋ 𓅰𓅭𓅰ˎˊ˗

      На первом курсе чередовал. Вторник, четверг, пятница — юбка, понедельник и среда — брюки. Ему шло всё, но он старался выбирать классику: юбку-карандаш, небольшой каблук остроносых туфель или штаны с идеально выглаженной стрелкой. Рубашки — атлас, шёлк, иногда, в особо жаркие дни, цветастый хлопок.              Но на вечеринки носил исключительно юбки.              На одной из таких, в честь нового учебного года, и познакомился с Хваном. Кто же знал, что в коллекции «друзья» после действия «из омежьей солидарности держать волосы, пока кто-то обнимается с унитазом» откроется секретная фигурка в лице Хёнджина? Минхо тоже не знал.              Ещё и из одной группы оказался.              Так и сцепились два вагончика на пути под названием «шаражная жизнь».              Чего Минхо ещё не знал: где Хёнджин — там тусовки. И что Минхо, будучи другом, обязан прилагаться на каждой из попоек как «плюс один».              Было ли это сомнительным? Более чем. Мама просила быть осторожнее. Минхо старался.              До момента, как не напился в предтечь.              Он по сути своей сдержанная омега, держащая всё своё при себе, но алкоголь развязал невидимые пути, из-за чего ничем не сдерживаемые руки схватили первого попавшего альфу и потащили на второй этаж, к пустым комнатам.              Целовался тот действительно хорошо. Нежил, гладил бока, учтиво не лез под одежду без разрешения. И даже спросить не мог — Минхо напором подавлял любой писк, увлечённый чужим ртом.              А потом сдёрнул штаны с бельём и замер, немного сконфуженный положением дел. Нет, члены он уже видел, нагулялся перед поступлением в университет, только вот...              — Ох.              Ладно, возможно, таких маленьких он не видел. Вставший, определённо твёрдый, но... Короткий, хотя в обхвате будет ничего так. Наверное.              — Я пытался сказать, — парень, вроде бы Чан, похлопал омежье плечо, мол, ничего, бывает, не первый раз. Жасмин отдал горечью разочарования и вины.              Как и вишня.              Минхо было неловко.       Очень.              Папа же просил быть терпеливым и соблюдать цепочку «спрашивай, слушай, думай, делай». Кажется, он был прав: в обратном порядке это не работало. Нет, работало, но очень и очень скверно.              Ладно, всё равно уже на месте и вряд ли в будущем будет часто пересекаться с новым знакомым. И как же он ошибался.              Секс вышел откровенно неплохой. Пускай и без прямого проникновения.              Минхо приличия ради отсосал и мысленно признался сам себе, что это было забавно удобно, только недостаточно. Хотелось глубже, чтобы заполняло рот, чтобы челюсть болела, чтобы после совместной ночи оставались приятные показывающие воспоминания.              Но отлиз получил очень даже ничего. Пальцы у альфы были что надо: растянули под влажные звуки жадно ласкающего вишнёвую смазку языка.              На этом и разошлись.              Как опыт — десять из десяти, как удовлетворение омеги — твёрдая семёрочка из одиннадцати.              Возвращаться вниз к пьяным телам уже не хотелось, алкоголь почти не давил на мозг, и лёгкость в теле после оргазма приятно окрыляла, так и подбивая найти тихое укромное место.              Дальняя комната второго этажа выглядела слишком соблазнительно, чтобы в неё не зайти.              Внутри тихо, прохладно, уютно. И пахло ванилью.              Минхо устало выдохнул и достал из сумочки телефон. Хван ещё веселится, написал, что будет на улице у бассейна.              — Лишь бы не утонул...              — Твой друг?              Омега от испуга вздрогнула и резко подняла голову, пытаясь понять, кто ещё был здесь. В едва освещённом углу послышались копошения, а после показалось чьё-то смущённое существо. Парень укутался почти с головой в одеяло, только нос и торчал.              — Прости, я думал, тут никого нет, — Минхо выдохнул и слабо улыбнулся. — Могу присоединиться к празднику тишины, если не против? Клянусь, буду сидеть тихо, как мышка.              — Я бы послушал твой голос, — смущённо прошептал закутанный альфа и жестом указал на узкую кровать. — Ты очень красиво звучишь. Обычно. То есть в университете.              — Мы знакомы? Не помню, чтобы здоровались.              — Нет, просто часто вижу тебя. Я с актёрского мастерства.              Минхо присел на край кровати и откинулся назад, опираясь на локти. Грудь лениво вздымалась под рубашкой, юбка смялась ещё больше, но омега на это только тяжело выдохнул.              Он бы с удовольствием переоделся в простую одежду, штаны и старую футболку. Видимо, оргазм не спас предтечное состояние, и омега начала искать уединение. Вишня закислила неудовлетворённой нотой раздражения.              — Можешь найти себе что-нибудь. В комоде тёплые носки, — альфа из кресла как будто              прочитал мысли и указал на шкаф в углу и снова поспешил поджать под себя ноги, пряча взгляд.              Минхо не стал сопротивляться. Штаны и большая футболка — самое то. Даже присутствие чужого человека не смутило: ажурные пуговицы выскальзывали из дырочек, вжикнула молния, все вещи оказались на полу, как и лифчик, поддерживающий аккуратную грудь.              Потрёпанная жизнью футболка, пахнущая ванилью, казалась лучшим, что произошло за вечер.              — Спасибо, — омега вернулась на кровать и более царственно развалила тушку на мягком матрасе, вытягиваясь в тонкую струну. — Ты всё здесь знаешь. Дружишь с организатором вечеринки?              Парень стянул с головы одеяло и прикусил губу. Кудряшки очаровательно разлохматились, превратив его в одуванчик.              — Я и есть организатор вечеринки. Это дом моих родителей, мы в моей комнате, — робко произнёс парень, слабо улыбаясь.              Минхо только удивлённо округлил губы. Вот оно что.              — Вот значит как. Джисон вроде, да? — парень кивнул и потянул руку для рукопожатия.              — А ты Минхо, — омега на тихий скромный голосок усмехнулась и перевалилась на живот, чтобы дотянуться до чужой ладони. — Рад познакомиться с тобой... Лично.                            

˗ˏˋ 𓅰𓅭𓅰ˎˊ˗

      Минхо с интересом рассматривает полупьяные тела, знакомые и не очень лица.              Хёнджин и Феликс танцуют среди таких же захмелевших студентов, смеются, цепляются друг за друга.              Младший выглядит великолепно. Минхо любуется своей частью работы и улыбается ласково — Феликс его точная копия три года назад. Хёнджин как будто специально выбрал такую же блузку, хотя на самом деле он точно уже забыл тот вечер в череде других.              Одежда, движения, вздохи и взгляды... Всё идентично, даже макияж, обрамляющий аккуратный разрез глаз, случайно получается таким же, как тогда.              Джисон сидит так близко на кровати, в лучах утреннего солнца рассматривает спокойное омежье лицо.              — У тебя стрелки разные, — шепчет альфа, на что Минхо лениво приподнимает бровь, не открывая глаз. — Обычно ты рисуешь ровные, но сегодня одна немного выше другой.              — Не думал, что кто-то заметит. Ты так много рассматривал меня?              — По понедельникам и средам, — выдыхает Джисон.              Минхо разлепляет веки и бросает заинтересованный взгляд.              — Когда ты носишь юбки, меня немного смущает открытость, но в штанах ты выглядишь таким... Красиво закрытым. На тебя хочется смотреть, рассматривать.              — Ты такой забавный! — смех заполняет комнату.              Он ведь не придаёт значения этому до тех пор, пока не замечает, как они начинают сближаться. Сначала проводят время после пар вместе общими группами знакомых, потом кафе и посиделки у кого-то дома.              Минхо до сих пор помнит момент, когда поймал себя на мысли на втором курсе, что он не хочет больше оголяться. Что выбирает сдержанные брюки и танцевальные боди, скрывающие большую часть тела, потому что так Джисон смотрит. Рассматривает украшения, задевает волны фонариков-рюкзаков, оценивает макияж и подбирается ближе.              Минхо прячет улыбку и оставляет полупустой бокал шампанского на барной стойке. Время разобраться с двумя проблемами одним махом. Сначала невзначай отправляет Хёнджина на второй этаж под предлогом забытого телефона и смотрит, как Чонин и Сынмин стремительно вылетают из метафорического гнезда, вспархивают с дивана и фуриями спешат за длинноногой красоткой.              Одной проблемой меньше.              Телефон, забытый в комнате у лестницы, без зазрения совести достаёт из кармана брюк и чиркает несколько сообщений.              

LeeKnow:

Взял тебе сменную одежду и трусы. Как закончишь, подойди на второй

этаж в дальнюю комнату.

21:03

             Миссия выполнена.              Осталась вторая часть.              Уставший танцевать, Феликс садится рядом с братом, поправляет край юбки и делает глоток из бокала старшего.              Выглядит достаточно трезвым, чтобы послать, но достаточно пьяным, чтобы потребовать. Минхо выжидает семь с половиной минут и встаёт, целует брата в макушку и поглаживает по спине, вдыхая сладкий запах шоколада.              — Я отойду, постарайся никого не убить своей красотой.              — М-м, хорошо. Я буду ждать здесь, устал, — Феликс боднул брата затылком и улыбнулся. — Джи привет.              — Обязательно передам, — Минхо последний раз осматривает комнату.              Поднимаясь по лестнице, омега снова открывает телефон. Хочется ещё пожурить Хвана и попросить быть потише, но вместо этого старший только шлёт виш-лист.              Моральную компенсацию никто не отменял.              Чан находится в дальней комнате на пару с Джисоном. Омега прижимается плечом к дверному проёму, наблюдает, как двое альф играют в уно в полной тишине.              Чан старательно игнорирует его, даже взгляд не поднимает. Джисон слишком долго думает, какую карту положить следующей, чтобы не дать выиграть противнику. Дует губы, высовывает кончик языка и очаровательно хмурит брови.              Омежье сердце не выдерживает.              — Синяя девять, зелёная девять, пропуск хода, Уно, зелёный ноль, — вздыхает Минхо. Он кладёт карты вместо альфы и садится ему на колени, обвивая его талию большими руками. — Феликс сегодня на вечеринке.              Между делом говорит омега, пока Джисон утыкается носом ему в шею, а Чан не при делах собирает карты в упорядоченную кучку.              — Ага, — бурчит, продолжая изображать незаинтересованность, хотя запах дрогнул желанием.              — А ещё он красивый. Ну там, знаешь, глазки подвёл, чулки натянул, сидит совершенно один, — продолжает Минхо. — Танцевал много.              — Ага.              — Очень горячий.              — Ага.              — А ещё течёт по тебе и ждёт, когда ты сделаешь ему шаг навстречу, потому что он делает десять к тебе, а ты десять обратно.              — Ага, — Чан замирает и наконец-то отрывает взгляд от карт в руке. — Что?              Омега откидывает голову на плечо своего альфы и считает до трёх и обратно. Вроде бы большой и умный, но такой щенок.              — Прекрати бегать. Иди и забери его, он выпивший сидит там один. Думаешь, он будет тебя ждать, Кристофер?              Чан хмурится и вздыхает, потирая переносицу. Смотрит побитым щенком, кусает губу. Сам же вырядился и сидел весь вечер в комнате, как трусливая омега, пока Минхо на пару с Хёнджином развлекали его маленькое ручное солнце.              — Спасибо, — Крис встаёт с кровати и спешно покидает комнату, оставляя влюблённых наедине.              Оставшись наедине, Джисон наконец-то слабо целует открытую шею и скользит ладонями вверх, под груди.              Он точно заслужил свою награду.              

˗ˏˋ 𓅰𓅭𓅰ˎˊ˗

             Минхо любит баловать своего любимого альфу.              Джисон нежный и немного стеснительный, не любит шумные вечеринки и большие скопления людей. Даже первую тусовку четыре года назад устроил только потому, что родители настояли. Чтобы вылез из раковины, нашёл друзей.              Друзей не нашёл, но приоткрыл свою ракушку для Минхо.              И Минхо старался оправдать его доверие.              Джисон нежный и ранимый, а ещё очень отзывчивый и ответственный.              — Ты подготовился, детка? — омега щёлкает замком и выключает верхний свет, оставляя только прикроватный светильник. Сразу заботится о безопасности. И комфорте. Закрывает окно и дёргает штору, ставит бутылку воды поближе и наконец-то смотрит на альфу. — Не слышу. Ты подготовился?              Джисон смущённо выдыхает и утыкается лбом в омежий животик, трётся макушкой и прячет покрасневшие кончики ушей.              — Да, я готов.              — Умница. Ты знаешь, что делать.                     В комнате критически не хватает воздуха. Если бы сюда осмелился зайти кто-нибудь, он бы точно задохнулся в ванильной сладости. Но Минхо дышит, утопает, встраивает в своё ДНК резкий запах.              Чавкающие звуки вынуждают Джисона скулить в подушку. Он такой раскрытый, такой уязвимый, такой разнеженный.              Минхо гладит напряжённые бёдра, ведёт ладонями через бока к спине и оставляет красные полосы на пояснице. Метит, просто бездумно метит там, где никто не увидит, где только они вдвоём будут знать, кому принадлежит этот альфа.              Снова тяжело выдыхает и опускает горячие ладони на ягодицы, наминает, как забавные котики в интернете, только когтей нет. Разведя их в стороны, большие пальцы тянут мокрые и слегка опухшие края дырочки в стороны, раскрывая. Вид замечательный.              Пробка среднего размера идеально растягивала альфу всё то время, пока омега был занят устранением проблем. И теперь кольцо мышц расслабленно блестит от смазки и слюны.              Минхо боготворит задницу не меньше, чем член. Доводить альфу до скулежа, до слезящихся глаз, до просьб взять. Обладать.              Омега лижет между ягодиц, играется плоской частью со сморщенной кожей, слишком чувствительной после долгих игр. Сплёвывает густую слюну в луночку и снова вдавливает горячую влагу внутрь, растирает остатки снаружи. Джисон на это движение сильнее поджимает колено к груди и толкается бёдрами в кровать, проезжается членом по мягкому ворсу пледа, надеясь на хоть какую-то стимуляцию.              Как же красив Хан, когда он вот так подставляется под губы, лениво мажущие по ягодицам и мошонке. Если бы только у него была природная смазка, как у омег, Минхо бы точно хотел захлебнуться в ней, умыться с ног до головы, пить бы её вместо воды, дышал бы ей, если бы только мог.              Но Джисон не течёт, на вкус он как нейтральная едва подслащённая смазка, которую они используют в обычное время. Это не плохо, но иногда у Минхо почти срывает крышу от мысли о вкусе ванили.              Если бы всё-таки у альфы была смазка, она была бы повсюду. На языке, на лице, на руках, на киске. От одной мысли о текущем альфе та отдаёт жаром в бёдра и пульсирует, выталкивает густую капельку, текущую на ляжки. Расточительство. Джисон бы возмутился, что пропадает ценный ресурс, но он занят.              Потом. Потом он обязательно разберётся с утратами, когда не будет отчаянно скулить от языка, толкающегося в растянутую дырочку, или не будет пытаться толкнуться в кольцо пальцев, обрамляющих отяжелевший член.              — Минхо, — шепчет Джисон, оторвавшись от подушки. Он смотрит через плечо назад на омегу, жадно целующего округлости ягодиц. Вид отменный: рубашка липнет к телу, волосы немного растрепались, макияж сверкает в мягком свете прикроватного светильника. — Минхо...              На второй раз он отзывается и открывает глаза, смотрит затопленными чернилами зрачками, немного отстраняется и жадно облизывается, пытаясь слизать вязь со щёк и подбородка. Взгляд дикий, связь с реальностью отсутствует, только голод, поклонение и что-то ещё.              Глубокое, дикое, первобытное.              Желание.              Желание обладать, желание присвоить, желание разорвать на куски и поглотить, не оставить мокрого места, полностью спрятать, запереть в своём теле.              Альфа снова всхлипывает и сдаётся под чернильными омутами, утыкается в подушку и выгибается в пояснице, подставляется, как омега. Доверчиво открывается, льнёт, тянется за проблесками ясности, что не больше чем черти, играющие с ножами. Те погубят, воткнутся в грудную клетку и разорвут, обнажат до души. И Хан не будет возмущаться — саморучно вручил каждому чертёнку ножичек в аккуратные маленькие ручонки.              — Минхо, — Джисон пытается выдохнуть имя — выдыхает молитву, а омега только упивается, купается в лучах покорности и бескрайней преданности.              — Ещё немного, детка. Ещё немного, и я дам тебе всё, что ты хочешь, — сипит ласковый голос. Язык ведёт кончиком по складке между ягодицей и бедром, слизывает едва солоноватую испарину, топит вкус среди сладости ванили.              Это слишком хорошо.              Лежать в ногах альфы, представляющего себя вот так открыто, вылизывать его задницу, оставлять засосы везде, куда только дотягивается жадный рот, помечать вишнёвым тинтом на дни, недели, месяцы, вшивать свой феромон под напряжённо натянутую кожу.              Однажды вобьёт его так глубоко, что заменит своим, вынудит ваниль сдаться под напором вишни, принять новые правила, новые законы, новую реальность.              Превратит альфу в простую сущность, ласковую только к одним рукам и живущую в его вздохах.              Минхо последний раз проводит губами по трепещущему колечку, мажет плоским языком и слабо дует, вынуждая дёрнуться. А через мгновение вгрызается рядом маленькими клыками и плотно сжимает челюсть.              Тело слабо дёргается скорее из-за неожиданности, чем в протест, мякоть ягодицы жжёт болью, но в груди альфы не зарождается предупредительное рычание. Омега метит его так, как хочет, слабо дёргает головой, сильнее вгрызается, раздирает плоть и утыкается носом в приступающий металлический аромат.              И если альфа молчит, Минхо только грозно тарахтит, истекает слюной в свежие раны, дерёт ногтями от тазовых костей до лобка, выдыхается магмой.              В голове — пустота, по венам — лава, в животе — ураган, между ног — грёбаное цунами.              Руки дрожат, лёгкие давятся запечённым запахом ванили, настолько концентрированным, что каждый вздох режет глаза и оседает тонкой плёнкой горечи в носу.              Джисон не сопротивляется. Подстраивается, ловит один сердечный ритм, выдыхает в такт напряжённой работе чужих лёгких и дрожит, кажется, так же.              Сам не может понять, где кончается он и начинается Минхо, где его руки раздирают кожу, а где бабочки рвутся наружу, где выдыхает он, а выдыхает Минхо, где нос жжёт запахом вишни, а где мажет ванилью.                     Боль не проходит, но притупляется.              Минхо точно лижет не раз и не два. Сколько он уже вылизывает метку, минуту или десять? По внутренним ощущениям — вечность. Шершавость мажет по прокусанной коже, четыре крупных углубления и шесть поменьше. Слюна забивается внутри герметичным гелем, излишки стекают вниз, стукая холодом по поддавшимся яйцам и полутвёрдому члену.                     Всё-таки отключался на несколько минут.              Минхо подтверждает.              — Порядок? — едва касается губами свежих ран, специально обжигает шёпотом, как всегда, согревает чувствительное место. — Хочешь на этом закончить?              — Нет!              Омега смеётся и приподнимается. Нависает коршуном над добычей, мажет носом за ухом, поближе к запаховой железе, где феромон гуще и слаще, как будто комната не пронизана им и не впиталась везде: стены, потолок, постель.              — Нет? Ты выглядишь уставшим.              — Я справлюсь, пожалуйста, — Джисон приподнимается на локтях не без труда, но очень упорно, поддерживает вид собранного альфы, готового продолжать начатое, хотя на деле выглядит затраханным и разбитым. Грудь ходит ходуном, руки едва держат, веки налитые свинцом прячут взгляд и опускают тени на мокрые солёные щёки. Великолепно.              — Тогда поработай, детка.              Минхо поднимается и даёт Джисону минуту на обработку информации и возможность послушно освободить узкую кровать, чтобы омега мог лечь.              Одежда остаётся, липнет дополнительным слоем кожи, лифчик мешает дышать, трусы натирают опухшие губки, шов штанов неприятно давит между, но дарит лёгкую стимуляцию, если сжать ноги и немного качнуться вперёд.              Минхо садится у изголовья, упирается острыми лопатками и затылком в холодную стену, на мгновение отрезвляя разум, и рассматривает картинку целиком: Джисон выглядит разбито.              Ресницы слиплись солёными лучинками, губы красные и покусанные, треснувшие почти в уголках, шея залита красными пятнами, переходящими на грудь.              Соски безжалостно растёртые пледом выделяются на широкой мясистой груди манящими пятнами. Язык скользит между губ, смачивает пересохшую кожу от частого дыхания. Минхо ловит себя на том, что дышит, как чёртова псина, которой показали желанную кость, но дать — не дают.              Впрочем, ситуация похожая, только приходится контролировать себя самому, чтобы не наброситься и не окрасить альфу полностью в фиолетовый горошек и красную полосочку.              Потому что внизу он уже такой.              С россыпью засосов вниз от пупка, с синеющими укусами у тазовых костей, с полосами поверх отпечатка клыкастых зубов, с запёкшимися каплями почти под самые яйца.              Идеально.              Всё идеально. От привкуса крови, оставшегося на корне языка, до меток, сходящих с ладного тела нескоро.              Приходится прекратить любование своими автографами под нетерпеливый скулёж. Джисон и так уже заждался.              Бедняжка, — скользит в мыслях ехидный голосок, — так сильно хочется, что готов выслужиться. Это самое лучшее для нас.              Минхо засовывает его поглубже и тянет ладонь к горячей щеке, лелеет свою детку и манит к себе ближе. К паху. Утыкает носом в едва видимый бугорок и наслаждается жадными вдохами.              — Можно мне? — Джисон шумно сглатывает и упирается ладонями в бёдра, скрытые штанами. Смотрит, пытаясь не начать скулить. Знает же, что не поможет, но не может больше ждать.              — Можно.              Дважды повторять не нужно.              Собачка вжикает под невыносимо жалкий стон, пока дрожащие ладони достают силикон, плохо спрятанный за плотно прилегающей тканью.              Джисон тяжело дышит, мажет языком вдоль гладкого ствола, прощупывает рельеф вен и убирает головку в жадный рот. Они оба знают, что Минхо ничего не почувствует физически, но сосёт Джисон с упоением; толкает резину за щеку, расслабляет горло, доводит до упора и упирается носом в тёмные завитки.              Пропадает такой потенциал... Омеге немного жаль, что член — не более чем игрушка. Особенно когда та большая и Джисон старается взять побольше. Но среднюю он преодолевает с завидной лёгкостью, втягивает щёки, пускает слюну по венистому муляжу и давится им до глубокой глотки.              Аккуратная ладонь ложится на взмокшие кудри, наматывает на пальцы и вжимает в себя, задерживает, отстраняет и снова, снова, снова, снова.              Ритм полностью устраивает альфу.              Он держится за закованные бёдра, пытается уцепиться за их мягкость и только хмурит брови, когда в очередной раз пальцы соскальзывают и вжимаются в кровать, вместо того чтобы утонуть в зефирной сладости как в опоре.              — Достаточно, — шипит Минхо и тянет скулящего Хана от резинового члена. Смазывает тот щедрой порцией лубриканта и похлопывает нетерпеливого щенка по щеке. — Садись, детка. Он готов для тебя.              Джисон выдыхает тихое «спасибо, спасибо, спасибо», пока забирается полностью на кровать и ставит колени по обе стороны от ног Минхо.              Он сам придерживает муляж и опускается на него, медленно пропускает через плотные разработанные стеночки. Вес чужого тела ощущается слишком хорошо, лучше любых штанг в спортзале, лучше всяких упражнений, лучше, чем что-либо в Солнечной системе.              Джисон откидывается назад, упирается ладонями о колени и делает первый долгожданный толчок. Мышцы натягиваются под разрисованной кожей, бугрятся напряжением. Если прислушаться, точно можно услышать гул за шумом музыки и пьяными выкриками за пределами их персонального ада на земле.              Удовольствие заполняет каждый атом, не занятый вишнёво-ванильным коктейлем похоти и желания, проникает сквозь тела, взрывается на миллионы маленьких салютов, обжигающих тонкие капилляры, лопающихся под напряжением.              Всё слишком красиво. Минхо хочет запомнить каждый вздох, каждое покачивание широкой груди, каждый взмах слипшихся под тяжестью слёз облегчения ресниц, чтобы отречься под веками, чтобы в любую секунду вернуться в момент наслаждения и окунуться в него с головой, не оставляя на берегу ничего.              Ладони скользят по бёдрам, кончики пальцев слабо нажимают на следы, как на панели управления: нажать под косточкой слева — получить всхлип, восточнее лобка — надрывный стон, очертить знакомые кроваво-красные полосы — мольбу.              — Минхо, Минхо, Минхо, — Джисон подпрыгивает на искусственном члене и молит сам не зная о чём, зовёт, тянется ближе, отталкивается от колен и валится вперёд.              Язык к языку, губы к губам, жар к жару.              Целует смазано, но даже в этом просьба не утихает, между вылизываний просит, шепчет, глотает стоны вместе с мантрой поклонения в двух простых и одновременно сложных словах «люблю тебя».              Он близко, Минхо чувствует, как альфа начинает заполошно двигаться и дышать через раз, хмурится и цепляется за фонарики рубашки. Ткань жалобно трещит под грубыми пальцами.              Поза меняется. Скинуть на спину такого Джисона. Ноги сам разводит, подцепляет под коленями, ладонями цепляется за ягодицы, специально жмёт на рваную рану и скулит, торопит, не выдерживает ждать.              Колечко пульсирует в нетерпении, поблёскивает обилием смазки, как будто подмигивает, подзывает залечить болезненную сияющую пустоту.              Минхо — падший человек, совершенно не умеющий отказывать своему ангелу в его капризах.              Добавляет ещё лубриканта, проталкивает головку, поддразнивает всего секунду и толкается до упора, до надломленного благородностью вскрика. Бёдра бьются о бёдра, добавляя хлюпающей симфонии басовые ноты, завершая аккомпанемент стонам и тяжёлому дыханию Джисона.              Альфа умоляюще смотрит глаза в глаза, пытается удержаться за голодный взгляд, пока надрачивает и сжимает узел у основания в оковы крупных грубых пальцев.              Минхо чувствует его тело почти как своё, знает, что осталось немного, несколько толчков, несколько движений руки и всего три слова.              — Кончи для меня.              Спусковой крючок.              Омега почти протаскивает парня по кровати, но насаживает до упора, вжимает ногти в бедро, отпечатывая последние за ночь следы-полумесяцы, и замирает, помогая удерживать тело, выгибается дугой, вздрагивает.              Альфа обмякает с глупой улыбкой и смотрит: в глазах усталость переплетается с благодарностью и любовью, бесконечно глубится за карей оболочкой.              В одежде ужасно душно и мокро, он весь вспотевший и перепачканный смазкой и спермой, но самый счастливый. Не считая Хёнджина и Феликса. Этой ночью Минхо отдаст первенство удовольствия им в надежде на счастливое будущее.              Потому что Джисон одинаково прекрасен сегодня, вчера и завтра.                     

˗ˏˋ 𓅰𓅭𓅰ˎˊ˗

      Минхо вытирает влажным полотенцем подсохшую сперму с живота альфы, стягивает с себя лишнюю одежду и убирает резинового друга на кресло в углу. Не на полу же ему валялся.              Наконец-то тело дышит. На что не пойдёшь ради любимого.              — Хочешь чего-нибудь? — омега сидит на краю кровати и гладит взмокшие волнистые локоны. — Я взял с собой снеки и сок.              — Только тебя, — Хан ловит руку и целует запястье, трётся щекой о прохладную кожу в надежде остудить румянец, а через несколько секунд тянет полностью на себя, вынуждая старшего лечь сверху. — Спасибо.              Минхо только фыркает и натягивает на обоих плед.              Слова ни к чему. Омега чувствует, как внутри распускаются бутоны, оплетают желудок и тычутся лепестками в сердце. И знает имя этим загадочным цветам, растущим в спокойствии и теплоте.              Любовь.

˗ˏˋ 𓅰𓅭𓅰ˎˊ˗