Зануда

Ночной воздух все еще обволакивал ее кожу, словно второй слой, когда Фрин закрыла за собой дверь своей квартиры. Она прислонилась к ней спиной, бросив маску на ближайший стол, и провела рукой по своим темным волосам, слегка потянув их, словно боль могла помочь прочистить разум. Но это не помогло. Это лишь вернуло ее обратно. Обратно к ней. Бекки. Бекки в этом платье. Воспоминания вспыхнули неоновым светом в глубине ее сознания — то, как тусклый свет освещал ее обнаженные плечи, изящный изгиб ее спины, открытый всему миру, и эта серебряная цепочка скользила по ее спине, тянущаяся вдоль ее позвоночника, словно рука любовника. Фрин сжала челюсти, ее грудь сжалась, когда она бросилась на диван. «Черт», — пробормотала она себе под нос, уставившись в потолок. Этого не должно было случиться. Бекки Армстронг не должна была занимать ее мысли таким образом. Бекки должна была быть ее боксерской грушей, ее отвлечением от дерьмовой жизни, которую она никогда не желала. Она не должна была быть той девушкой, которую Фрин не переставала видеть в своей голове, - стоящей там в дизайнерской одежде, словно ей самое место в этом сверкающем мире богатства и роскоши. Она богата? Эта мысль неожиданно поразила ее, заставив грудь сжаться на секунду. Это имело смысл, не так ли? Тихая уверенность, утонченная элегантность в том, как она вела себя на вечеринке, то, как люди слегка поворачивали головы, даже если они ее не знали. Впервые за много лет любимая история Фрин — «Бекки просто жалкая зануда» — покачнулась, как карточный домик на ветру. И это вывело ее из себя. Она заметила Бекки в тот же миг, как та вошла, хотя и говорила себе, что ей будет наплевать на всех на этой дурацкой светской вечеринке. Но вот она. Черное шелковое платье с открытой спиной, сдержанные украшения, распущенные волосы, слегка завитые на концах. Она совсем не была похожа на неловкую зануду, в которую Фрин бросала бумажные шарики на уроке химии. Она выглядела… Боже, она выглядела аппетитно. Фрин чуть не подавилась шампанским, когда Бекки слегка наклонилась, чтобы поднять упавшую салфетку, а мышцы ее подтянутой спины напряглись в этом невероятно идеальном платье. «Перестань думать о ней так», отругала она себя тогда, резко отвернувшись. Но ее глаза постоянно находили Бекки в толпе, словно магниты, отказывающиеся отталкиваться. Каждый раз, когда какой-нибудь парень слишком близко наклонялся к Бекки, или даже когда Эмма задевала голое плечо Бекки, смеясь, — Фрин чувствовала, как что-то острое сжимается внутри. Ревность. Это была ревность. И это приводило ее в ярость. «Она никто», повторяла себе Фрин в тысячный раз, расхаживая по своей спальне, теперь как зверь в клетке. Просто глупое, книжное, маленькое ничтожество. Ты унижала ее перед всей школой больше раз, чем можешь сосчитать. Вот кто она. Посмешище. Твоя любимая игрушка. Но игрушки не заставляли ее ладони потеть. Игрушки не заставляли ее бедра сжиматься, не вызывая дискомфорта, когда жар разливался внизу живота. Игрушки не должны вызывать желание. Фрин раздраженно зарычала, схватив подушку, и с силой швырнула ее через всю комнату. «Это полный пиздец». Невольно в её голове мелькнула застенчивая улыбка Бекки. Та самая, когда Эмма дразнила её. Та самая, которую она пыталась спрятать за бокалом на вечеринке. И, чёрт возьми, Фрин ненавидела себя за то, что ей нравилась эта улыбка. Может быть, это было потому, что она узнала в Бекки что-то такое, в чем та никогда бы не призналась вслух. Это тихое одиночество. Это постоянное желание слиться с фоном. Фрин хорошо это знала. Она пережила это ещё до того, как создала свою броню из кожаных курток, острых ухмылок и жестоких слов. Так почему же ей казалось, что каждое оскорбление, которое она бросала в адрес Бекки, причиняло боль не Бекки, а ей самой? Фрин рухнула обратно на кровать, закрыв глаза одной рукой. Она не могла хотеть Бекки. Не могла. Что скажут её друзья? Что бы подумала вся школа, если бы их королева — Фрин, неприкасаемая бунтарка, — вдруг начала смотреть на свою «любимую зануду» так, будто хотела съесть её целиком? Они бы смеялись. Они бы назвали её слабачкой. Они бы сказали, что Бекки каким-то образом околдовала её. А Фрин? Она не была уверена, что сможет справиться с такой уязвимостью. Но чем больше она пыталась бороться с этим, тем больше её предательский мозг выдавал ей образы: Бекки нервно кусала губу, мягкая кожа Бекки светилась в теплых лучах, Бекки слегка повернулась, и этот изгиб ее спины заставляет пульс Фрин набирать обороты. «Чёрт возьми, Армстронг», — прошептала Фрин в тишине своей комнаты. Был уже час ночи, прежде чем она наконец сдалась в поисках сна. Фрин смотрела на вращающийся над ней потолочный вентилятор, лениво отбивая пальцами тревожный ритм. Почему Бекки? Почему именно та девушка, которую она мучила годами? Почему именно сейчас, когда ей нужно сосредоточиться на финале баскетбольного турнира, подаче заявок в колледжи, и на том, чтобы мама не довела себя до преждевременной смерти из-за работы? Правда поразила её как удар под дых: Она хотела Бекки не потому, что та была легкой мишенью. Она хотела Бекки, потому что под всей этой тишиной и неловкостью скрывался кто-то поразительно настоящий — кто-то, кто не гонялся за вниманием, не нуждался в одобрении, и всё же каким-то образом украл каждую чертову каплю этого внимания, не прилагая усилий. И это? Это до смерти её напугало. Телефон завибрировал на прикроватной тумбочке, на экране появилось имя подруги. Фрин проигнорировала это. Она была не в настроении слушать сплетни. Вместо этого она перевернулась на другой бок и зарылась лицом в подушку, как будто могла задушить растущее в груди желание. Завтра, сказала она себе. Завтра она снова будет холодной. Бесчувственной. Она бы спрятала Бекки обратно в коробку с надписью «неудачница» и заперла бы её наглухо. Но в глубине души Фрин знала, что лжёт самой себе. ------------‐---------------------------------------------------------- Всё началось на первом уроке. Это чувство. Странное, ползущее по затылку ощущение жара, словно кто-то смотрел так пристально, что мог бы прожечь её насквозь. Бекки неловко заёрзала на своём месте, заправляя распущенные волосы за уши, сосредоточившись на своей тетради. Она говорила себе, что ей это кажется. Но покалывание не прекращалось. К третьему уроку оно стало сильнее. Словно слабое пламя у неё за спиной, вызывающее лёгкие мурашки по рукам. Наконец, во время обеда, она собрала свои силы. Медленно — так осторожно, что ей казалось, что она может потерять сознание от напряжения — Бекки взглянула по сторонам, затем назад. И вот она. Фрин. Сидит в трёх рядах от неё, ноги раскинуты в её обычной удобной позе, её тёмные глаза устремлены на Бекки, словно они были прикованы к ней всё утро. Но это был не её обычный взгляд. В нём не было насмеши. В нём не было жестокого веселья. В нём был… Голод. У Бекки перехватило дыхание. Что-то острое и непонятное сжалось в животе. Неужели ей показалось, как взгляд Фрин лениво скользил по её обнажённым плечам, по волосам, по спине, словно физическое прикосновение? Нет. Этот жар. Это напряжение. Это что-то. Могло ли это быть... Её лицо вспыхнуло, когда она резко отвернула голову вперёд, сжимая губы. Нет. Абсолютно нет. Это была Фрин. Девушка, которая три года превращала жизнь Бекки в сущий ад. Ни за что на свете не может быть, что Фрин — неприкасаемая, невероятно привлекательная, пугающе уверенная в себе — смотрела на неё так, словно… Мысли Бекки оборвались, ручка замерла на полуслове. Эмма плюхнулась на сиденье рядом с Бекки, драматично таща за собой поднос с картошкой фри. «Армстронг, ты где?» тихо пропела она. «Почему ты выглядишь так, будто увидела призрака?» Бекки резко подняла голову. «Что? Я не…» «Оххх». Глаза Эммы лукаво сузились. «Только не говори мне, что она снова пялилась». «Она не…» Бекки настойчиво понизила голос. «Эмма, замолкни». Эмма наклонилась, широко улыбаясь. «Слушай, я отсюда чувствую это сексуальное напряжение. Клянусь, если она будет смотреть ещё внимательнее, твоя рубашка загорится.» «Эмма!» прошипела Бекки, прижимая руки к груди, словно пытаясь защититься. «Я имею ввиду…» Эмма засунула картошку фри в рот, пожав плечами. «Я бы тоже пялилась. Ты в последнее время ходишь как на подиуме. Кто бы мог подумать, что наш маленький книжный червь скрывает фигуру как у модели Victoria's Secret?» Бекки закрыла лицо руками. «Прекрати. Ты смущаешь меня». «Я вдохновляю тебя», — поправила Эмма, подмигнув. — «А теперь иди и спроси свою задиру, не хочет ли она поцеловаться за спортзалом». «Эмма…» Бекки провела остаток дня, стараясь не оборачиваться, стараясь держать руки неподвижно, пока писала, стараясь не замечать тяжесть взгляда Фрин. Но, собирая свои вещи после последнего урока, она осмелилась бросить последний взгляд. И Фрин все еще смотрела. Все еще прожигала ее насквозь. На ее лице все еще было то выражение, которому Бекки не могла дать названия — мрачное, голодное и опасное.