Двое у моря

Осень 1914 года I. Письмо Письмо пришло в конце сентября, когда в Петербурге уже зажгли фонари и по набережным тянуло сыростью с Невы. Дмитрий Васнецовский, теперь шестнадцати лет, вскрыл конверт за завтраком и сразу узнал почерк. «Митя, Я знаю, что мы не переписывались с октября двенадцатого. Два года — достаточный срок, чтобы убедить себя в том, что ничего не было. Того лета, того сарая, тех писем. Ты молчал. Я молчал. Мы оба делали вид, что можно просто жить дальше. Но сейчас я пишу, потому что не могу не написать. Костя Оболенский записался добровольцем. Я видел его на вокзале неделю назад — он едет на австрийский фронт, в кавалерию. Стоял на перроне, прямой, как палка, в новенькой форме. Увидел меня — и отвернулся. Ни слова не сказал. Братья Трубецкие тоже уезжают. Михаил — в артиллерию, Сергей — в санитарный отряд. Говорят, что едут защищать Отечество. Говорят, что это их долг. Я думаю, они просто хотят уехать как можно дальше от того, что помнят. Мне тоже предложили место в штабе — отец устроил. Я отказался. Не знаю, почему. Может быть, потому что чувствую: моя война не там. Моя война — здесь. Я думаю о тебе каждый день. Это не та мысль, от которой можно отмахнуться. Она как старая рана — то заживает, то открывается снова. Иногда я закрываю глаза и вижу тебя на балконе в тот вечер, когда все уехали. Солнце садилось в море. Ты сказал: «Я уже стал опасным человеком». И я подумал тогда: я никого в жизни не боялся, а тебя — боюсь. И боюсь потерять. Я хочу приехать в Крым. Напиши, можно ли. Твой — не знаю, кто я тебе. Просто Алексей». Дмитрий перечитал письмо три раза. Потом сложил его и убрал во внутренний карман сюртука. В тот же день он отправил телеграмму из трёх слов: «Приезжай. Я жду». II. Возвращение Поместье Васнецовских встретило Алексея запустением. Не полным — дом ещё дышал, прислуга ещё ходила по коридорам, — но что-то неуловимо изменилось. Сад зарос. Фонтан не работал. Каретный сарай на отшибе стоял с заколоченными окнами, и Алексей заметил это сразу, как только экипаж въехал в ворота. — Сарай заколотили, — сказал он, спускаясь с подножки. — Ты? Дмитрий ждал его на ступенях. За два года он вытянулся, раздался в плечах, но лицо осталось прежним — тонким, с этими светлыми глазами, которые, казалось, видели больше, чем им показывали. — Я, — сказал он. — Сразу после вашего отъезда. Велел забить досками и не открывать. — Правильно. Они стояли друг напротив друга. Два года разницы. Алексей — теперь восемнадцатилетний, почти взрослый мужчина, с тенью усов и новой складкой у рта. Дмитрий — шестнадцать, но по взгляду не скажешь. — Ты получил моё письмо, — сказал Алексей. Это был не вопрос. — Да. — Я много думал, прежде чем написать. — Я понял. — И? Дмитрий помолчал. Ветер с моря приносил запах водорослей и осени. — И я рад, что ты здесь, — сказал он. — Пойдём в дом. Холодает. III. Вечерние разговоры Они говорили до глубокой ночи. Сидели в библиотеке, у камина. За окнами шумел дождь. Дмитрий заварил чай, достал коньяк — «для гостя», сказал он с усмешкой, хотя сам тоже пил. Говорили о войне. — Это надолго, — сказал Алексей. — Не на полгода, не на год. Генералы думают, что шапками закидаем, а я читал сводки — там мясорубка. — Ты поэтому не пошёл? — Не поэтому. — Алексей покрутил стакан в пальцах. — Я не боюсь смерти. Я боюсь бессмысленности. Там, — он кивнул куда-то в сторону окна, на запад, — люди гибнут за Отечество, за Государя, за веру. А здесь, — он обвёл рукой библиотеку, — мы чуть не уничтожили человека просто потому, что нам было скучно. — Ты не уничтожал, — сказал Дмитрий. — Ты наблюдал. — Это хуже. Наблюдатель, который ничего не делает, — соучастник. Ты сам это сказал. В ту ночь. Дмитрий отставил стакан. — Ты поэтому приехал? Чтобы покаяться? — Нет. Я приехал, потому что... — Алексей запнулся. — Потому что из всех людей, которых я знаю, только ты не боишься смотреть мне в глаза. И только на тебя я боюсь смотреть. В камине треснуло полено. Искры взлетели и погасли. — Я не святой, — сказал Дмитрий. — Я собрал на вас компромат и шантажировал вас письмами. Я не простил. Я просто выжил. — Я знаю. — И я до сих пор не знаю, зачем ты мне нужен. Алексей поднял глаза. — Может быть, именно поэтому. IV. Октябрь Они прожили вместе весь октябрь. Днём Дмитрий занимался делами поместья — отец передал ему часть управления, и он вникал в отчёты, счета, переписку с арендаторами. Алексей помогал — у него оказался практический ум и умение разговаривать с людьми. Вечерами они гуляли по берегу. Море штормило, волны разбивались о скалы, и в этом было что-то очищающее — как будто стихия смывала остатки того лета. Они говорили обо всём. О детстве — Алексей рассказал, как его дважды выгоняли из Пажеского корпуса: один раз за дуэль, второй раз за то, что запер инспектора в карцере. О родителях — Дмитрий признался, что отец его никогда не понимал, а мать понимала слишком хорошо и от этого страдала. О страхе — Алексей сказал, что боится стать похожим на Константина, Дмитрий сказал, что боится стать никем. Однажды вечером, когда дождь снова зарядил и они сидели в библиотеке, Алексей вдруг сказал: — Ты знаешь, почему они выбрали тебя? Там, в гонках? Дмитрий напрягся. Эта тема не поднималась между ними ни разу за две недели. — Потому что я был сыном хозяев. Удобная мишень. — Нет. — Алексей покачал головой. — То есть да, и поэтому тоже. Но главная причина была другая. — Какая? — Ты был красивее всех. Дмитрий посмотрел на него долгим взглядом. — Это ничего не меняет. — Меняет всё. Они тебя хотели. Каждый по-своему. Константин — обладать. Братья — сломать и присвоить. А я... — Алексей запнулся. — Я хотел быть рядом. Просто рядом. И ненавидел себя за это. В камине гудел огонь. Дмитрий встал и подошёл к окну. Дождь барабанил по стеклу. — Ты поэтому записывал всё в книжку? — спросил он, не оборачиваясь. — Чтобы быть рядом хотя бы так? — Да. — И поэтому приехал сейчас? — Да. Молчание длилось долго. Дмитрий повернулся. — Я не знаю, смогу ли я кому-то доверять. После того, что было. Я не знаю, смогу ли я позволить кому-то приблизиться. Я собирал ваши секреты, как оружие, и теперь у меня у самого сердце — как этот сарай. Забито досками. Алексей встал и подошёл к нему. — Я не прошу тебя открывать его. Я просто прошу разрешения стоять рядом. Они стояли у окна, глядя в темноту. Дождь всё шёл. Где-то вдалеке шумело море. — Останься до весны, — сказал Дмитрий. — Я останусь навсегда, если ты позволишь. Дмитрий не ответил. Но и не отошёл. V. Ноябрь. Письма с фронта В самом конце ноября пришло письмо от Константина Оболенского. Оно было адресовано Дмитрию — короткое, на мятом листке, исписанном карандашом. «Васнецовский, Не знаю, зачем пишу. Может быть, потому что вокруг смерть, а перед смертью хочется что-то исправить. А может быть, потому что я знаю — ты единственный, кто поймёт. Я был на передовой месяц. За этот месяц я понял: всё, что я делал в жизни до этого, было игрой. Той самой игрой, в которую мы играли в твоём поместье. Я думал, что я цезарь, а я был просто трус. Я мучил тебя, потому что боялся себя. Ты это знал уже тогда, да? Ты всё всегда знал. Здесь, в окопах, нет цезарей. Есть только грязь, холод и люди, которые умирают. Я видел, как умирает мой денщик, — мальчишка, ему было семнадцать. Он лежал и просил пить, а я ничем не мог помочь. И тогда я подумал: я ведь даже не знаю его имени. Я не знал имён тех, кого мучил в детстве. Я вообще не знал имён — только роли. Я хочу попросить у тебя прощения. Не потому, что заслуживаю. А потому, что больше некому просить. Братья Трубецкие здесь, со мной, — Сергей ранен, Михаил пропал без вести. Может быть, мы все здесь и останемся. Если я выживу, я не вернусь в Петербург. Я не знаю, куда я поеду. Может быть, в монастырь. Может быть, в Сибирь. Может быть, просто уйду пешком куда глаза глядят. Ты был прав тогда, в сарае. Ты сказал: «Я просто выжил». А я не выжил. Я умер в тот вечер, когда понял, кто я есть на самом деле. Прощай. Константин Оболенский. P. S. Не пиши мне. Я не хочу ответа». Дмитрий прочитал письмо два раза и протянул Алексею. Тот прочитал, отложил листок и долго смотрел в огонь. — Что ты будешь делать? — спросил он наконец. — Ничего. Он не хочет ответа. — Ты его простил? Дмитрий покачал головой. — Я не умею прощать, — сказал он. — Но я умею помнить. И ещё я умею ждать. — Чего? — Когда всё это кончится. Война. Старый мир. Мы. Алексей взял его за руку. Просто взял — без требований, без ожиданий. Дмитрий не отдёрнул руки. VI. Декабрь. Ночной разговор В середине декабря выпал снег — редкий для Крыма, но обильный. Поместье укуталось в белое, море стало свинцовым, небо низким. Ночью Дмитрий проснулся от того, что кто-то ходил по коридору. Он встал, накинул халат и вышел. Алексей стоял у окна в гостиной. Лунный свет падал на его лицо, и видно было, что он не спал. — Что случилось? — спросил Дмитрий. — Там сарай, — сказал Алексей. — Я смотрел на него из окна. И вдруг подумал: а что, если мы никогда не сможем забыть? Что, если это всегда будет с нами? Дмитрий подошёл и встал рядом. — Это всегда будет с нами, — сказал он. — Вопрос в том, что мы с этим сделаем. — А что мы делаем? — Живём. Алексей повернулся к нему. В лунном свете его лицо казалось вырезанным из мрамора — резкие черты, тёмные глаза. — Митя, — сказал он. — Я должен тебе кое-что сказать. — Говори. — Я люблю тебя. Тишина. Снег за окном падал беззвучно. — Я знаю, — сказал Дмитрий. — Я давно знаю. С того лета. — И?.. Дмитрий взял его за руку — так же, как Алексей брал его за руку в ноябре. Так же просто. — Я не знаю, люблю ли я тебя, — сказал он. — Я вообще не уверен, что умею любить. После того, что было, я разучился чувствовать. Или не умел никогда. Но ты единственный человек, с которым я могу молчать. И это для меня больше, чем любовь. Алексей смотрел на него. — Это честно, — сказал он. — Я стараюсь. Они стояли у окна, держась за руки, и смотрели на снег. Где-то вдалеке, за заколоченным сараем, за кипарисами, за скалами, шумело море. Оно шумело всегда — летом и зимой, в войну и в мир, — и в этом было что-то утешительное. VII. Весна 1915 года В марте пришло известие: Константин Оболенский погиб. Глупо погиб — не в бою, а от тифа в лазарете. Его мать, та самая, которой врачи давали год, умерла через неделю после известия о сыне. Отец, говорят, поседел за ночь и уехал в своё имение, никого не принимает. Михаил Трубецкой нашёлся — он был в плену, бежал, добрался до своих. Сергей выжил после ранения, но остался без ноги. Братья вернулись в Петербург. Алексей и Дмитрий оставались в Крыму. Весной они открыли каретный сарай. Это было решением Дмитрия. Однажды утром он взял лом и пошёл туда. Алексей пошёл за ним, не спрашивая. Доски отрывались с трудом. Внутри было темно, пахло пылью и старым деревом. Свечи, которые они жгли два с половиной года назад, так и стояли в углах — оплывшие, серые. На полу валялся перевёрнутый ящик, на котором когда-то сидел Константин. Дмитрий стоял в центре сарая и смотрел. — Здесь ничего не изменилось, — сказал он. — Изменились мы, — ответил Алексей. Дмитрий подошёл к стене. Там, на уровне груди, были следы — едва заметные царапины от ремней. — Я хочу сжечь это место, — сказал он. — Давай сожжём. Они вынесли всё, что могло гореть: ящик, остатки свечей, старые тряпки. Облили керосином. Дмитрий достал из кармана спички. — Ты уверен? — спросил Алексей. — Абсолютно. Он чиркнул спичкой и бросил её внутрь. Сарай занялся быстро. Дерево было сухое, старое. Огонь пожирал доски, балки, кровлю. Искры взлетали в весеннее небо. Дмитрий и Алексей стояли поодаль и смотрели. — Когда всё кончится, — сказал Дмитрий, — война, империя, старый мир, — я уеду отсюда. Куда-нибудь, где нет ни сараев, ни воспоминаний, ни фамильных портретов. — Куда? — Я ещё не решил. Может быть, в Америку. Может быть, в Австралию. Может быть, просто в горы. — Возьми меня с собой. Дмитрий повернулся к нему. Огонь отражался в его глазах. — Я никуда без тебя не поеду, — сказал он. — Ты — единственное, что я не хочу забыть. Алексей шагнул к нему. Взял за плечи. Притянул к себе. Поцелуй был коротким — почти целомудренным. Но он значил больше, чем всё, что было между ними до этого. Сарай догорал. От него оставался только остов — обугленные балки, дым, пепел. — Пойдём, — сказал Дмитрий. — Холодает. Они пошли к дому. За их спинами оседал пепел, и ветер уносил его в море. VIII. После Осенью 1917 года, когда в Петрограде гремели выстрелы и старая Россия рушилась, как карточный домик, Дмитрий Васнецовский и Алексей Воронов покинули Крым. Они уехали не в Америку и не в Австралию. Они уехали на юг Франции, в маленький городок у моря, где никто не знал ни их фамилий, ни их прошлого. Дмитрий стал писать. Сначала — короткие заметки, потом — рассказы, потом — роман. О лете, о поместье, о мальчиках, которые играли в цезарей и рабов. Он никогда не публиковал эти тексты. Они лежали в столе, исписанные мелким почерком, и только Алексей имел право их читать. Алексей занялся виноделием. Купил небольшой виноградник, нанял работников, вникал в тонкости. Его вино хвалили. Он говорил, что наконец-то делает что-то настоящее. Они жили вместе — в маленьком доме с видом на море. Не скрывались, но и не афишировали. Соседи считали их братьями или кузенами, и им было всё равно. Раз в год, в день, когда сгорел сарай, они выходили на берег и молча смотрели на закат. Это был их ритуал — не религиозный, не мистический, просто человеческий. Способ помнить и одновременно отпускать. Однажды вечером, спустя много лет, Дмитрий сказал: — Я, кажется, научился любить. Алексей поднял бровь. — Кажется? — Нет. Я люблю тебя. Просто раньше я боялся произнести это вслух. Алексей улыбнулся. Улыбка осталась той же — с тенью усмешки, как в шестнадцать лет. — Я знаю, — сказал он. — Я всегда знал. Море шумело. Солнце садилось в воду. Где-то далеко, за тысячу вёрст отсюда, лежала страна, которой больше не было, и стояло поместье, в котором давно жили чужие люди. Но здесь, на краю Франции, два человека сидели на берегу и держались за руки. И это было всё, что им было нужно.