Двое у моря

Крым, поместье Васнецовских, октябрь 1917 года В ту осень море пахло тревогой. Так говорил старый конюх Прохор, и Дмитрий, сам того не желая, ему верил. Что-то изменилось в воздухе — не только в крымском, но и во всём остальном. Газеты приходили с опозданием на неделю, но даже сквозь эту задержку прорывалось: в Петрограде неспокойно, Временное правительство шатается, на фронте — развал. Отец писал из столицы редко и скупо: «Сидите в Крыму. Не высовывайтесь. Будет хуже». Они и сидели. Поместье поредело. Часть прислуги разъехалась по деревням — у кого-то родня, у кого-то страх перед грядущим. Остались только самые верные: Прохор, кухарка Марфа, горничная Дуняша, управляющий Никодим Петрович — старый, глуховатый, но преданный семье до мозга костей. Скота поубавилось, сад зарос, фонтан не работал второй год. Но дом ещё держался — как старый дуб, который гнётся под ветром, но не ломается. Дмитрию было девятнадцать лет. Алексею — двадцать один. Три года прошло с той зимы, когда они впервые поцеловались на террасе. И с каждым годом мир вокруг них становился всё более хрупким. Война, начавшаяся в четырнадцатом, перемолола целое поколение. Империя рушилась. Старые фамилии, старые деньги, старые правила — всё превращалось в пыль. Но здесь, на краю империи, у тёплого моря, ещё можно было делать вид, что ничего не происходит. Дмитрий давно перестал быть тем напуганным мальчиком из каретного сарая. Он вытянулся, раздался в плечах, научился говорить с крестьянами так, чтобы они слушали, и с управляющим так, чтобы он не спорил. Отец, приезжавший последний раз в шестнадцатом, удивился: «Ты стал мужчиной, Митя». И уехал обратно в Петроград — в водоворот, который в итоге поглотил и его, и всё, что он знал. Алексей тоже изменился. От прежнего наблюдателя с записной книжкой не осталось и следа. Он работал — много, тяжело, до ломоты в спине. Чинил крышу, объезжал лошадей, разбирался в счетах. Однажды, когда заболел управляющий, Алексей сам вёл переговоры с арендаторами и выбил плату за полгода вперёд. Дмитрий тогда смотрел на него и думал: «Вот человек, с которым я выживу где угодно». Они по-прежнему жили в разных комнатах — для прислуги, для редких гостей, для соблюдения приличий. Но каждая ночь заканчивалась одинаково: одна дверь открывалась, другая закрывалась, и они лежали рядом, слушая море. Иногда говорили до рассвета. Иногда молчали — и это молчание было дороже слов. В середине октября пришло письмо от Михаила Трубецкого. Он писал из действующей армии — коротко, карандашом, на мятом листке: «Митя, Алёша, Не знаю, дойдёт ли это. Армия разваливается. Солдаты бегут. Офицеров расстреливают. Я пока жив. Сергей в госпитале в Киеве — ранен. Если у вас есть возможность — уезжайте. Уезжайте, пока можно. Юг пока держится, но надолго ли? Будьте живы. Михаил». Дмитрий прочитал письмо вслух. Они сидели в библиотеке — той самой, где когда-то пили чай после отъезда гостей летом 1912-го. Камин гудел, за окнами шумел дождь. — Он прав, — сказал Алексей. — Нужно уезжать. — Куда? Вся страна в огне. — Не вся. Есть Крым. Есть Кавказ. Есть... — За границу? — Дмитрий посмотрел на него. — Ты этого хочешь? — Я хочу, чтобы ты был в безопасности. Всё остальное не важно. — А виноградник? А дом? А... — Митя. — Алексей взял его за руку. — Дом — это стены. Виноградник — это земля. Всё это можно оставить. Нельзя оставить только жизнь. Дмитрий долго молчал. — Дай мне подумать, — сказал он наконец. — До утра. — Думай. Я подожду. Утром он принял решение. Они уедут. Не сейчас — зимой море штормит, порты закрыты. Но весной, как только откроется навигация, они сядут на пароход. В Константинополь, в Марсель, в Геную — куда угодно, лишь бы подальше от того, что надвигается. До весны оставалось шесть месяцев. Шесть месяцев прощания. Октябрь в Крыму — это не осень в привычном смысле. Это лето, которое устало и решило прилечь. Дни ещё тёплые, ночи уже прохладные. Виноград собран, листья на виноградниках желтеют. Море меняет цвет — из синего становится серо-стальным, и в нём появляется что-то северное, суровое. Они гуляли каждый день. Это стало ритуалом — после завтрака выходить из дома и спускаться по тропе к морю. Иногда шли молча, иногда говорили. О чём угодно — о детстве, о книгах, о том, что будут делать, когда всё кончится. — Я хочу снова делать вино, — сказал Алексей однажды. — Где бы мы ни оказались. Если там есть земля, я посажу виноград. — А если это будет город? — Тогда я наймусь на чужой виноградник. Или открою винную лавку. Или буду торговать бочками. Что-нибудь придумаю. — Ты удивительно спокойный, — заметил Дмитрий. — Весь мир рушится, а ты говоришь о бочках. — Если думать о том, что мир рушится, можно сойти с ума. А если думать о бочках — можно выжить. Дмитрий остановился и посмотрел на него. — Ты поэтому выжил тогда? В шестнадцать лет? Думал о бочках? — Я думал о тебе. — Алексей не отвёл глаз. — Каждый день, с утра до ночи. Я думал: если я сойду с ума, кто будет рядом с ним? И это держало. Волна ударила о скалы, разбилась в пену. — Ты никогда не говорил этого. — Ты не спрашивал. Дмитрий шагнул ближе. Взял Алексея за плечи — крепко, до побелевших костяшек. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что не сошёл с ума. Ноябрь принёс холода и новости. Приехал гонец от соседей — из имения Раевских, что в двадцати верстах к востоку. Сказал, что в Симферополе неспокойно. Какие-то вооружённые люди, не то большевики, не то анархисты, не то просто бандиты. Грабят поместья. Жгут усадьбы. Хозяев — кто бежал, кто убит. — Скоро здесь будут, — сказал Алексей, когда гонец ушёл. — Может, через неделю. Может, через месяц. Но будут. — Мы должны подготовиться. — Как? У нас нет оружия. Только охотничье ружьё Прохора и старая сабля твоего деда. — Есть ещё кое-что. — Дмитрий подошёл к шкафу в библиотеке и открыл нижний ящик. — Я собирал это давно. На всякий случай. В ящике лежали документы. Паспорта — настоящие и поддельные. Свидетельства о собственности. Несколько пачек денег — царские рубли, французские франки, английские фунты. — Откуда? — спросил Алексей. — Отец присылал. Говорил: «Будут трудные времена — спрячь». Я прятал. — Ты предусмотрительный. — Я напуганный. Это разные вещи. Они перебрали документы. Паспорта были в порядке. Денег хватало, чтобы добраться до Парижа и прожить там год, если экономно. — Весна — это долго, — сказал Алексей. — Может, не ждать? Может, сейчас? — Зимой пароходы не ходят. А по суше — через всю Россию, где идёт гражданская война? Это безумие. — Тогда будем ждать. И готовиться. — К чему? — К худшему. Если придут — мы должны уйти быстро. Документы, деньги, тёплая одежда. Ничего лишнего. — А книги? А дневники? — Самое важное возьмём. Остальное сожжём. — Сожжём? — Да. — Алексей посмотрел на него твёрдо. — Лучше мы сожжём их сами, чем это сделают чужие люди. Дмитрий оглядел библиотеку. Тысячи томов. Дедовские дневники. Мамины альбомы. Его собственные рукописи — первые, неловкие. — Хорошо, — сказал он. — Сожжём. Декабрь начался со снега. Он выпал неожиданно — густой, мокрый, какой бывает только на юге. Кипарисы стояли белые, море стало чёрным от контраста, и в поместье сделалось тихо-тихо, будто мир замер в ожидании чего-то. В середине декабря пришли вести: большевики взяли власть в Петрограде. Временное правительство пало. Начинается новая эпоха. Отец Дмитрия не отвечал на письма уже месяц. Мать умерла в пятнадцатом — от сердца, тихо, во сне. Дмитрий остался один из всей семьи. — Теперь ты — Васнецовский, — сказал Алексей в тот вечер. — Глава рода. — Рода, от которого осталось одно поместье. — Поместье — это не род. Род — это ты. Они сидели в библиотеке у камина. Свечи горели — электричество отключили ещё в ноябре, генератор сломался, чинить было некому. Тени плясали на стенах. Январь семнадцатого года выдался тревожным. В окрестностях появились вооружённые отряды. Прохор, старый конюх, пришёл к Дмитрию утром: — Барин, я лошадей запряг. На всякий случай. Если что — телега стоит у чёрного хода. — Спасибо, Прохор. — И вот ещё. — Он достал из-за пазухи старое ружьё. — Оно не очень, но стреляет. Заряжено. Держите. Дмитрий взял ружьё. Тяжёлое, холодное. Он никогда не любил оружие. Но сейчас это была не прихоть — необходимость. — Уходили бы вы, барин, — сказал Прохор. — Не дожидаясь весны. — Не можем. Пароходов нет. — Тогда схоронитесь. Есть тут одно место — старый погреб под скалой, ещё ваш дед рыл. Там можно неделю прожить, никто не найдёт. — Мы подумаем. — Думайте скорее. Время не ждёт. Они ушли в ту же ночь. Не навсегда — просто спрятались. Слухи о приближающемся отряде подтвердились. Прохор прибежал в сумерках: «Едут! Человек двадцать, верхами. Через час будут здесь». Дмитрий и Алексей собрались за десять минут. Документы, деньги, тёплая одежда, немного еды. Всё остальное оставили. Прохору велели говорить, что хозяева уехали в Симферополь. Погреб под скалой был сырым, но надёжным. Вход маскировали кусты можжевельника. Внутри — земляные стены, старые бочки, лежанка из досок. Ни окон, ни света, кроме свечного огарка. Они просидели там три дня. Сверху доносились звуки: крики, топот копыт, иногда — выстрелы. Дмитрий лежал на досках и смотрел в земляной потолок. Алексей сидел рядом, обхватив колени руками. — Ты боишься? — спросил Алексей. — Да. — Я тоже. — Это нормально? — Нормально. Страх — это значит, что тебе есть что терять. Дмитрий повернулся к нему. — У меня есть ты. Это главное. Всё остальное — просто вещи. — У меня тоже есть ты. — Алексей взял его руку. — И я не отдам тебя никому. Они лежали в темноте, держась за руки, и слушали, как где-то наверху рушится старый мир. К февралю в Крым пришла относительная стабильность. Отряды ушли — то ли дальше на юг, то ли просто растворились. Поместье Васнецовских уцелело — его не сожгли, не разграбили подчистую. Но дом стоял пустой, выпотрошенный: исчезло серебро, картины, часть мебели. Книги из библиотеки кто-то раскидал по полу, но не сжёг. Дмитрий и Алексей вернулись в дом, но не узнали его. Всё было на своих местах — и всё было чужим. Как будто душа ушла из этих стен. Они прожили в поместье ещё месяц. Дмитрий собирал уцелевшие бумаги. Алексей упаковывал то немногое, что можно было взять с собой. Прохор помогал — молча, без суеты. В марте пришло письмо от Михаила Трубецкого. Короткое, как всегда. «Я в Одессе. Сергей со мной. Через неделю уходит пароход на Константинополь. Если успеете — будем ждать. Каюты уже оплачены». — Успеем, — сказал Алексей. — Если выедем завтра. — Успеем. Уезжали на рассвете. Телега стояла у крыльца. Прохор сидел на козлах, укутанный в тулуп. Лошади фыркали паром. Небо на востоке только начало светлеть. Дмитрий последний раз обошёл дом. Гостиная, где мать играла на рояле. Библиотека, где отец читал газету. Детская, где он сам когда-то спал с плюшевым медведем. Кабинет — его собственный, с пишущей машинкой «Ундервуд», которую он решил взять с собой. Он вышел на крыльцо. Алексей ждал его у телеги. — Попрощался? — Да. — Тяжело? — Не так тяжело, как я думал. Наверное, я простился с этим домом раньше. Когда сгорел сарай. Они сели в телегу. Прохор тронул вожжи. Лошади пошли — медленно, тяжело, по разбитой дороге. Дмитрий обернулся. Дом стоял на холме, освещённый первыми лучами солнца. Старый, облупившийся, но всё ещё гордый. Кипарисы тянулись к небу. Море блестело за скалами. — Ты как? — спросил Алексей. — Я жив. — Дмитрий взял его за руку. — И ты жив. И мы вместе. Это всё, что нужно. Телега покатила по дороге, увозя их прочь от дома, от прошлого, от страны, которой больше не было. Впереди ждала Одесса, пароход на Константинополь, Марсель — целая жизнь, которую им предстояло прожить.