Двое у моря

Февраль – март 1918 года Пароход из Одессы пришёл в Константинополь на рассвете. Город вставал из тумана, как мираж: минареты, купола, башни, наслоения эпох, которые громоздились друг на друга так плотно, что невозможно было понять, где кончается Византия и начинается Османская империя. Дмитрий стоял на палубе, кутаясь в шинель, и смотрел на этот чужой, невозможный город. Пахло дымом, солью и чем-то пряным — не то корицей, не то мускусом. Алексей стоял рядом. Молчал. Они не спали почти всю дорогу. Море штормило, каюта была тесной и холодной, и к тому же оба понимали: это не путешествие. Это бегство. Всё, что осталось от прошлой жизни, — два чемодана, пишущая машинка «Ундервуд» и немного денег, зашитых в подкладку пальто. — Мы когда-нибудь вернёмся? — спросил Дмитрий. — Не знаю, — ответил Алексей. — Но мы выжили. Это главное. Город был наводнён русскими. Они текли по улицам Перы и Галаты, как река, вышедшая из берегов: офицеры без погон, дамы в мятых шляпках, профессора с портфелями, священники в рясах, дети, старики, целые семьи, потерявшие всё. Русская речь звучала повсюду — в кофейнях, на базарах, в порту. Кто-то продавал последние драгоценности, кто-то играл на скрипке за милостыню, кто-то просто сидел на мостовой и смотрел в пустоту. Дмитрий и Алексей сняли комнату в пансионе недалеко от Галатской башни. Комнатушка была крошечной, с одним окном, выходящим в колодец внутреннего двора, но чистая. Хозяин, грек по имени Димитриос, брал недорого и не задавал лишних вопросов — за годы войны он привык к постояльцам, которые не хотят рассказывать о себе. Первые дни ушли на обустройство. Нужно было понять, как жить дальше. Денег хватало на месяц скромной жизни здесь — не больше. Алексей немедленно начал искать работу: ходил в порт, на базар, в мастерские. Дмитрий пытался писать, но слова не шли. Он сидел у окна, смотрел на чаек и думал о Крыме. О доме, которого больше нет. О сарае, который они сожгли. По вечерам они гуляли. Проходили по мосту через Золотой Рог, мимо мечетей и базаров, мимо лотков с пахлавой и жареными каштанами. Город был прекрасен и страшен одновременно — своей древностью, своей чуждостью, своим равнодушием к тысячам людей, которые потеряли всё. — Мы справимся, — говорил Алексей. — Мы всегда справлялись. — Я знаю, — отвечал Дмитрий. — Просто иногда мне кажется, что я больше ничего не чувствую. — Это пройдёт. — Ты уверен? — Я уверен в тебе. Этого достаточно. На пятый день они встретили знакомого. Это случилось на базаре в Галате. Дмитрий покупал хлеб и сыр — он стоял у лотка, когда услышал за спиной голос, который показался ему смутно знакомым. Мужской, хрипловатый, с петербургским выговором: — Васнецовский? Дмитрий Алексеевич? Дмитрий обернулся. Перед ним стоял человек лет тридцати пяти, в потрёпанном пальто, с трёхдневной щетиной и седыми висками. Он был худ, бледен, но глаза смотрели живо, цепко. Дмитрий не сразу узнал его — а когда узнал, отступил на шаг. — Ржевский? Павел Петрович? — Он самый. Павел Петрович Ржевский был их соседом по Крыму. Его имение находилось в десяти верстах от поместья Васнецовских. Он был старше Дмитрия лет на пятнадцать — офицер, участник японской кампании, человек с репутацией бретёра и циника. Их семьи не дружили — слишком разные, — но виделись на уездных балах и приёмах. Дмитрий помнил его смутно: высокомерный взгляд, громкий смех, привычка цедить слова сквозь зубы. Сейчас от прежнего Ржевского осталась только тень. Он похудел настолько, что пальто висело на нём как на вешалке. Руки дрожали. Но улыбка — кривая, знакомая — была прежней. — Вы тоже бежали? — спросил Ржевский. — Да. В начале года. Из Крыма. — А я из Петрограда. Через Мурманск, потом пароходом. Чудом жив остался. — Он закашлялся — сухо, надсадно. — Вы один? — Нет. Со мной Алексей Воронов. Помните его? — Воронов? Сын сенатора? — Ржевский прищурился. — Помню. Высокий такой, тёмный. Он тоже здесь? — Да. Мы вместе. — Вместе, — повторил Ржевский, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на зависть. — Повезло вам. У меня никого не осталось. Жена умерла в шестнадцатом. Дети — не знаю, живы ли. Они стояли посреди базарной площади, окружённые шумом и толкотнёй. Дмитрий не знал, что сказать. — Приходите к нам, — сказал он наконец. — Мы снимаем комнату у Галатской башни. Там не роскошно, но суп найдётся. Ржевский посмотрел на него — долго, внимательно, будто что-то оценивая. — Спасибо, — сказал он. — Приду. Он пришёл на следующий вечер. Алексей отнёсся к нему настороженно — он помнил Ржевского как человека неприятного, заносчивого, склонного к жестоким шуткам. Но сейчас перед ними сидел другой человек. Сломленный. Усталый. Одинокий. Они пили чай — настоящего не было, заваривали какие-то местные травы, купленные на базаре, — и разговаривали. Ржевский рассказывал о Петрограде, о том, как брали Зимний, о расстрелах, о голоде. Он говорил спокойно, почти равнодушно — как говорят о том, что уже не может причинить боль, потому что вся боль уже кончилась. — Я видел, как людей ставили к стенке за то, что они носили офицерские сапоги, — говорил он. — Просто за сапоги. Я сжёг свои. Шёл босиком по снегу. Вот так и выжил. — Что вы планируете делать дальше? — спросил Алексей. — Дальше? — Ржевский усмехнулся. — Попытаюсь добраться до Парижа. У меня там дальние родственники. Может, помогут. Может, нет. А вы? — Мы тоже во Францию, — сказал Дмитрий. — У нас там... планы. — Планы, — повторил Ржевский. — Это хорошо. У большинства здесь нет планов. Есть только прошлое. Он ушёл поздно вечером. На прощание пожал руку Дмитрию — крепко, по-старому, — и сказал: — Знаете, Васнецов, я вам завидую. — Чему? — Вы смотрите в будущее. А я всё ещё оглядываюсь назад. — Он помолчал. — Может, поэтому я и жив до сих пор. А может, поэтому и умру. Он ушёл в темноту, и больше они его не видели. Через несколько дней кто-то сказал, что видел Ржевского в порту — он садился на пароход до Пирея. Или не садился. Или это был не он. В Константинополе тех дней легко было потерять человека навсегда. В конце марта они купили билеты на пароход до Марселя. Денег хватило в обрез. Алексей продал свои золотые запонки — последнее, что осталось от отца. Дмитрий хотел продать пишущую машинку, но Алексей запретил. — Это твой инструмент. Без него ты не сможешь. — Без тебя я тоже не смогу. — Я никуда не денусь. Последний вечер в Константинополе они провели на крыше пансиона. Димитриос, хозяин, разрешил им подняться — там была крошечная терраса с видом на Босфор. Они сидели на старых подушках, пили горький турецкий кофе и смотрели, как солнце садится за минареты. — Странный город, — сказал Дмитрий. — Он прекрасен и ужасен одновременно. — Как всё в нашей жизни. — Да. Но мы справились. — Справились. И справимся дальше. Дмитрий взял его за руку. Внизу шумел порт, кричали чайки, гудели пароходы. Где-то далеко, за морем, лежала Франция — страна, которую они никогда не видели, которая должна была стать их новым домом. — Знаешь, — сказал Дмитрий, — я иногда думаю: если бы не ты, я бы не выжил. — Выжил бы. Ты сильнее, чем думаешь. — Может быть. Но с тобой — легче. Алексей ничего не ответил. Просто прижал его руку к своей груди — туда, где билось сердце. Наутро они поднялись на борт парохода «Лафайет», который шёл в Марсель через Афины и Геную. Константинополь таял в дымке, и Дмитрий, стоя на палубе, думал о том, что они оставляют здесь ещё один кусок своей жизни. Но впереди была Франция.