Двое у моря

Ла-Сьота, 1918 –1922 годы Мадам Лакруа Мадам Лакруа была их ближайшей соседкой — если можно назвать ближайшим соседом человека, чей дом находился в полукилометре, за оливковой рощей. Она была вдовой, держала кур и имела твёрдые убеждения относительно всего на свете. От неё Дмитрий и Алексей узнали, что они: а) большевистские шпионы, б) беглые аристократы, которые прячут награбленное, в) сектанты, г) просто странные люди. — Она меняет версию каждую неделю, — сказал Алексей однажды, вернувшись из города. — В прошлый вторник мы были шпионами, в эту среду — сектантами. Кажется, она не может определиться. — Может, подарить ей букет? — предложил Дмитрий. — Или вина? — Ты думаешь, это поможет? — Не знаю. Но попробовать стоит. Они отнесли мадам Лакруа бутылку своего первого вина — ещё молодого, невыдержанного, но уже приличного. Старуха взяла бутылку, подозрительно её осмотрела и буркнула что-то неразборчивое. Но через неделю на их пороге появилась корзинка с яйцами. Без записки, без объяснений — просто корзинка. Алексей посмотрел на Дмитрия. Дмитрий пожал плечами. — Кажется, мы перестали быть шпионами, — сказал он. — Или стали шпионами, которые получают яйца, — ответил Алексей. С тех пор мадам Лакруа здоровалась с ними на улице — сухо, но регулярно. Это был прогресс. Кюре Отец Антуан был полной противоположностью мадам Лакруа — добродушный, круглолицый, с вечной улыбкой и привычкой говорить о погоде так, будто это самый важный предмет в мире. Он появился на их пороге через месяц после того, как они въехали в дом — пришёл знакомиться, как он выразился, «с новыми прихожанами». — Мы не католики, — сказал Алексей. — Я знаю, — ответил кюре. — Вы православные. Это ничего. Бог един, а соседи должны знать друг друга. Он стал приходить раз в месяц — просто так, без повода. Пил чай, расспрашивал о России, рассказывал о местных новостях. Он первым заметил, что Алексей читает по-французски с трудом, и принёс книги — простые, с крупным шрифтом: «Граф Монте-Кристо», «Отверженные», басни Лафонтена. — Читайте вслух, — сказал он. — Так быстрее выучите. Алексей читал. Сначала медленно, запинаясь на каждом втором слове. Дмитрий сидел рядом, поправлял, подсказывал. Через год Алексей читал бегло, а через два — говорил почти без акцента. — Ваш Бог и мой Бог, наверное, договорились между собой, — сказал как-то отец Антуан, принимая из рук Алексея стопку прочитанных книг. — Вы хорошие люди. Это видно. — Спасибо, — сказал Дмитрий. — Не за что. Книги — это моя работа. А друзья — это Божий промысел. Рыбаки С рыбаками было сложнее. Ла-Сьота был рыбацким городком, и местные мужчины составляли замкнутую касту — грубоватую, недоверчивую, живущую по своим законам. Чужаков они принимали медленно, если принимали вообще. Два русских, которые поселились в старом доме на холме, долгое время оставались для них «этими étrangers» — иностранцами, от которых неизвестно чего ждать. Всё изменилось в один сентябрьский день 1921 года. Алексей шёл по берегу — он часто гулял у моря по вечерам. Был отлив, и рыбацкие лодки лежали на песке. Вдруг он услышал крик — женский, пронзительный, полный ужаса. Обернулся — и увидел, как в волнах, метрах в тридцати от берега, барахтается ребёнок. Потом он узнал подробности. Мальчика звали Пьер, ему было семь лет, он был сыном рыбака Жана-Поля Дюваля — того самого, который в лавке демонстративно отворачивался, когда Алексей здоровался. Пьер играл у воды, поскользнулся на камнях, и волна утащила его в море. Алексей не раздумывал. Сбросил ботинки, пальто — и бросился в воду. Вода была холодная, сентябрьская. Волны били в лицо. Он плыл быстро, саженками, не чувствуя холода, — только страх за ребенка, который то скрывался под водой, то появлялся снова. Пьер уже не кричал — только беспомощно молотил руками. — Держись! — крикнул Алексей, хотя мальчик вряд ли его слышал. Он добрался до Пьера в несколько гребков. Схватил за шиворот, перевернул на спину и поплыл обратно — медленно, тяжело, преодолевая течение. На берегу уже собралась толпа. Кто-то бросился в воду навстречу, помог вытащить ребёнка. Мать Пьера рыдала. Отец — тот самый Жан-Поль Дюваль — стоял белый как полотно. Алексей выбрался на берег, тяжело дыша. С него ручьями текла вода. — Жив? — спросил он. — Жив, — ответил кто-то. — Дышит. Алексей кивнул, подобрал ботинки и пошёл к дому. Его трясло от холода. На следующий день на пороге появился Жан-Поль Дюваль. Он мялся, не зная, куда девать руки, и наконец выдавил: — Спасибо. — Не за что, — ответил Алексей. — Если что-то нужно — вы скажите. Любое дело. Я помогу. — Спасибо. Не нужно. Но Жан-Поль не уходил. Он переминался с ноги на ногу, а потом сказал то, ради чего, видимо, пришёл: — Мы были неправы. Про вас. Вы хороший человек. И ваш друг тоже. Вы теперь... свои. С тех пор с ними здоровались все. Рыбаки привозили им рыбу — просто так, без платы. Жёны рыбаков улыбались на улице. А маленький Пьер, когда вырос, стал одним из первых работников на винограднике Алексея. Русское Рождество Рождество они всегда отмечали по русскому календарю — седьмого января, когда французские праздники уже отшумели и в городе снова было буднично. Первую ёлку Дмитрий нарядил в декабре 1919 года. Игрушек не было, и он сделал их сам: вырезал из бумаги ангелов и звёзды, нанизал на нитки сушёные апельсиновые корки, повесил на ветки старые пуговицы, которые нашёл в доме. Выглядело это странно, трогательно и очень по-домашнему. Алексей, увидев ёлку, долго молчал. Потом сказал: — У нас в Петербурге ёлки были другие. Большие, в бальных залах, с золотыми шарами и свечами. Но эта — лучше. — Почему? — Потому что она наша. Каждый год Дмитрий добавлял что-то новое. Стеклянный шар с блошиного рынка в Тулоне. Вырезанную из дерева птицу — подарок местного плотника. Маленький колокольчик, который привёз Михаил Трубецкой в один из своих визитов. Ёлка становилась всё богаче, но бумажные ангелы оставались — Дмитрий не выбрасывал их, подклеивал, если рвались. На Рождество они зажигали свечи. Садились за стол. Мари — их экономка, пожилая француженка, вдова рыбака — готовила всё, что умела, а умела она немало. Вино, хлеб, сыр, рыба, иногда — мясо, если удавалось достать. Пили за Россию. За Францию. За тех, кого нет. За тех, кто есть. — Знаешь, — сказал однажды Алексей, — я думал, что никогда больше не буду праздновать. После всего. А теперь — праздную. С тобой. — Это и есть счастье, — ответил Дмитрий. — Праздновать, когда, казалось бы, нечему. И всё равно праздновать. Французская Пасха Пасху они отмечали дважды — русскую и французскую. Русскую — тихо, вдвоём, с куличом, который Мари научилась печь по рецепту, записанному со слов Дмитрия. Рецепт был мамин, и Дмитрий, диктуя его Мари, волновался, как будто передавал священный текст. — Творог, изюм, цукаты, — говорил он. — И тесто должно подходить три раза. Три, не меньше. — Почему три? — спрашивала Мари. — Не знаю. Так делала мама. Мари кивала и делала, как велено. Кулич получался не совсем таким, как в России, — мука другая, масло другое, — но всё равно вкусным. Французскую Пасху они отмечали вместе со всеми. В городке это был большой праздник — с колокольным звоном, с процессией, с шоколадными яйцами, которые прятали в садах для детей. Алексей и Дмитрий не ходили в церковь — они не были католиками, — но стояли у ворот и смотрели, как процессия движется по улице. Отец Антуан, проходя мимо, всегда кивал им и улыбался. Однажды он остановился. — Приходите, — сказал он. — Просто постоять. Бог не спрашивает паспорт. Они не пошли в церковь. Но вечером того же дня отец Антуан сам зашёл к ним — с корзинкой крашеных яиц и бутылкой местного вина. — Христос воскресе, — сказал он по-русски, тщательно выговаривая слова. Он выучил эту фразу специально. — Воистину воскресе, — ответил Дмитрий, и голос у него дрогнул. Они сидели на террасе втроём — русские и француз, православные и католик, — пили вино, ели яйца и смотрели на море. Солнце садилось, и небо было розовым с золотым. — Знаете, — сказал отец Антуан, — я старый человек. Я многое видел. Но каждый раз, когда я вижу, как люди разной веры и разной крови сидят за одним столом, я думаю: вот оно. Вот что Бог имел в виду. Дмитрий и Алексей переглянулись. — Спасибо, — сказал Дмитрий. — Не мне, — ответил кюре. — Ему. — И показал на небо. Так шли годы. Соседи перестали быть соседями — стали частью жизни. Праздники перестали быть чужими — стали своими. И дом на холме, который когда-то был просто старым фермерским домом с осыпающейся штукатуркой, стал домом в полном смысле слова. Местом, куда хочется возвращаться. Где ждут. Где любят. Однажды вечером, сидя на террасе, Дмитрий сказал: — Знаешь, о чём я думаю? Мы потеряли родину. Но мы обрели дом. Это больше, чем я мог себе представить. Алексей взял его за руку. Море шумело. Виноградник спал. Где-то в доме тикали старые часы. — Я тоже, — сказал он. — Гораздо больше.