Двое у моря

Марсель, апрель 1918 года Пароход пришёл в Марсель около полудня. Дмитрий стоял на палубе, кутаясь в пальто, и смотрел, как из утреннего тумана проступает город. Порт гудел: краны, повозки, крики грузчиков, паровозные гудки. Пахло рыбой, водорослями, угольным дымом и чем-то ещё — чужим, незнакомым, французским. Алексей подошёл и встал рядом. — Вот мы и здесь, — сказал он. — Здесь, — эхом отозвался Дмитрий. — И что теперь? — Теперь — всё. Сначала. Они сошли на берег с двумя чемоданами и деревянным ящиком, в котором лежала пишущая машинка «Ундервуд». Всё их имущество. Всё, что осталось от рода Васнецовских, от рода Вороновых, от старой России. Первые дни в Марселе были оглушительными. Город кишел эмигрантами — русскими, армянами, греками, итальянцами. Все куда-то бежали, что-то продавали, кого-то искали. Они сняли комнату в дешёвом пансионе у порта — крошечную, с облупленными стенами и окном, выходящим на рынок. По ночам под окнами орали коты и пьяные матросы. Дмитрий не спал, ворочался на скрипучей кровати и думал: «Вот она, свобода. Пахнет рыбой и котами». — Надо искать жильё, — сказал Алексей на четвёртый день. — Так мы долго не протянем. — Где? У нас денег — на месяц такой комнаты, не больше. — Значит, надо искать не комнату, а дом. И не в городе, а где-нибудь в глуши. Там дёшево. — Ты хочешь в деревню? — Я хочу туда, где можно работать. Я не умею сидеть без дела. Они купили карту Прованса и три дня изучали её, сидя в дешёвом кафе. Выбирали по наитию: чтобы море, чтобы земля, чтобы подальше от больших городов. Выбор пал на маленький городок под названием Ла-Сьота — рыбацкий порт в бухте между Марселем и Тулоном. На следующий день они сели на поезд. Ла-Сьота, май 1918 года Городок оказался именно таким, как они надеялись: маленький, пыльный, сонный. Белые домики с черепичными крышами лепились к склону холма. Внизу — бухта, рыбацкие лодки, старый форт на скале. Пахло соснами, морем и лавандой. Дом они нашли случайно. Он стоял на отшибе, за городком, на склоне холма — старый фермерский дом с осыпающейся штукатуркой, заколоченными ставнями и табличкой «À vendre» — «Продаётся». Вокруг — заросший сад, несколько старых олив, каменная цистерна для воды. И главное — вид на море. С порога открывалась синяя полоса, которая уходила за горизонт. — Вот он, — сказал Алексей. — Он разваливается. — Это мелочи. Стены целы, крыша вроде тоже. Остальное починим. — Ты умеешь чинить дома? — Я умею учиться. Ты же знаешь. Дмитрий обошёл дом кругом. За домом обнаружился виноградник — маленький, заросший, с лозами, которые не подрезали, наверное, лет пять. Но лозы были живы. Они цеплялись за старые шпалеры, тянулись к солнцу, и в этом было что-то до боли знакомое. — Здесь был виноградник, — сказал Дмитрий. — И будет снова. — Ты серьёзно? — Я же говорил. Где бы мы ни оказались, я посажу виноград. — Алексей улыбнулся. — Здесь даже сажать не нужно. Только привести в порядок. Они купили дом через неделю. Обошёлся он дёшево — прежний хозяин, старый вдовец, умер два года назад, наследники хотели избавиться от обузы. Денег хватило на саму покупку и ещё немного — на первое время. Когда они получили ключи и вошли в дом уже как хозяева, Дмитрий остановился посреди пустой гостиной и засмеялся. — Что? — спросил Алексей. — У нас есть дом. Свой дом. Во Франции. Ты понимаешь? — Понимаю. — Я никогда не думал, что у меня будет свой дом. Я думал, что всю жизнь проживу в поместье отца. Или вообще не проживу. Алексей подошёл и обнял его за плечи. — Теперь у тебя есть дом. У нас есть дом. И никто его не отнимет. — Ты обещаешь? — Обещаю. Лето 1918 года. Ремонт В первый месяц они просто выживали. Ночевали на полу, на старых матрасах, которые нашли в доме. Готовили на костре во дворе — плита была разбита. Воду носили из колодца. По вечерам сидели на пороге, смотрели на море и ели хлеб с сыром, купленные в городской лавке. Но уже в июне Алексей взялся за дело всерьёз. Он нашёл в городе старика-каменщика по имени Жан — молчаливого провансальца с обветренным лицом и золотыми зубами. Жан говорил на таком диалекте, что Дмитрий понимал через слово, но Алексей быстро нашёл с ним общий язык. Может быть, потому что оба были людьми дела, а не слов. — Крыша течёт, — сказал Жан после осмотра. — Стропила гнилые. Менять надо. — Меняем, — кивнул Алексей. — Стены ничего, крепкие. Но штукатурка — дерьмо. Отбивать и заново. — Отбиваем. — Плита разбита. Нужна новая. Дорого. — Что-нибудь придумаем. И они придумали. Жан знал какого-то старьёвщика в Тулоне, у которого была старая чугунная плита — тяжёлая, но рабочая. Алексей съездил в Тулон на попутной телеге и привёз плиту. Вдвоём с Жаном они затащили её в дом — надрываясь, матерясь на разных языках, но затащили. К концу лета в доме уже можно было жить. Крыша не текла. Стены были оштукатурены заново — кривовато, но прочно. Плита работала. Появилась мебель — не ахти какая, купленная по случаю: стол, три стула, кровать, старый шкаф. Дмитрий поставил на стол пишущую машинку. — Кабинет готов, — объявил он. — Это не кабинет, это угол гостиной. — Значит, у меня кабинет в гостиной. Писателю не нужны хоромы. В один из августовских вечеров они впервые ужинали за новым столом. Вино — местное, дешёвое, но вкусное. Сыр. Хлеб. Оливки, сорванные с собственного дерева. Солнце садилось в море, и окна горели золотом. — Знаешь, — сказал Дмитрий, — я счастлив. — Из-за стола? — Из-за всего. Из-за стола, из-за плиты, из-за того, что крыша не течёт. Я никогда не думал, что счастье — это такие простые вещи. — Это потому, что ты вырос в богатстве. — Наверное. Но я не скучаю по богатству. Я скучаю только по людям. По маме. Иногда — по отцу, хотя мы не были близки. Алексей взял его руку через стол. — У тебя есть я. — Я знаю. — Дмитрий сжал его пальцы. — Это и спасает. Осень 1918 года. Виноградник В сентябре Алексей начал приводить в порядок виноградник. Это была адская работа. Лозы переплелись, заросли сорняками, подпорки сгнили. Алексей вставал на рассвете, брал секатор и уходил на склон. Возвращался к полудню — грязный, искусанный насекомыми, с мозолями на ладонях. Дмитрий пытался помогать, но толку было мало. — Ты неправильно режешь, — говорил Алексей. — Вот здесь надо оставить два глазка, а ты оставил четыре. — Откуда ты вообще это знаешь? — Я читал книгу. — Какую книгу? — «Виноградарство Прованса». На французском. С картинками. — Ты выучил французский по книге о виноградарстве? — Пришлось. Дмитрий сел на камень и расхохотался. Алексей постоял, глядя на него, потом улыбнулся и сел рядом. — Ты смеёшься надо мной? — Я восхищаюсь. Ты невероятный человек, Алёша. У тебя нет ничего — ни языка, ни денег, ни опыта. А ты ведёшь себя так, будто всё это уже твоё. — Потому что это уже моё. — Алексей обвёл рукой склон. — Это наша земля. Наш виноградник. Наш дом. Я не знаю, получится ли у меня. Но я буду пробовать, пока не получится. К ноябрю виноградник был расчищен. Лозы подрезаны. Подпорки заменены. Алексей, Жан и Дмитрий (которому доверили только таскать камни) построили новую шпалеру. Вышло кривовато, но надёжно. — Весной посадим новые саженцы, — сказал Алексей. — А эти, старые, может, дадут урожай уже в следующем году. — И мы сделаем своё вино? — Сделаем. Но сначала — просто вырастим виноград. Остальное потом. Зима 1918–1919 годов Первая зима во Франции была холодной и голодной. Война ещё шла — на севере, во Фландрии, но отголоски долетали и сюда. Цены росли. Продукты выдавали по карточкам. Они экономили на всём: топили камин только по вечерам, ели в основном хлеб и овощи, мясо покупали раз в неделю — самое дешёвое, на рынке. Но даже в этой скудости была какая-то правильность. Они жили так, как живут крестьяне: вставали с солнцем, работали до темноты, ложились рано. Дмитрий писал. По вечерам они садились у камина. Алексей читал вслух — французские газеты, которые он теперь понимал почти без труда, или книги, взятые у местного кюре. Дмитрий правил рукопись. Иногда они играли в шахматы — старые, потёртые фигуры, купленные на блошином рынке в Тулоне. Однажды вечером, когда за окнами выл ветер и море штормило, Алексей сказал: — Знаешь, мне кажется, я понял, зачем всё это было. — Всё — это что? — Война. Революция. Бегство. То лето в двенадцатом. — Он помолчал. — Всё это было, чтобы мы оказались здесь. В этом доме. У этого камина. — Ты веришь в судьбу? — Я верю в то, что у всего есть смысл. Даже у страдания. Особенно у страдания. Дмитрий долго смотрел в огонь. — Я не знаю, есть ли у страдания смысл, — сказал он наконец. — Но я знаю, что здесь я стал другим человеком. Не тем мальчиком из сарая. И не тем, кем я был в Петербурге. Здесь я — просто Митя. И это лучшее, что со мной случилось. — Просто Митя и просто Алёша, — улыбнулся Алексей. — Да. И наш дом у моря. Весна 1919 года Весной они посадили новые лозы. Жан привёз саженцы откуда-то из-под Авиньона — сорт «гренаш», который хорошо рос на каменистой почве. Сажали втроём: Жан копал ямы, Алексей размещал саженцы, Дмитрий засыпал землёй и поливал. — Вот увидите, — сказал Жан, вытирая пот со лба. — Через три года здесь будет хороший виноград. — Через три года? — переспросил Дмитрий. — Так долго? — Виноград не растёт быстро. Это вам не капуста. Виноград требует терпения. — У нас есть терпение, — сказал Алексей. — Нам некуда торопиться. Вечером, когда Жан ушёл, они стояли на склоне и смотрели на закат. Маленькие саженцы торчали из земли ровными рядами — пока ещё слабые, уязвимые, но живые. — Три года, — сказал Дмитрий. — Представляешь? Через три года мы будем пить собственное вино. — И вспоминать, как мы здесь копали землю. — И как я посадил лозу вверх корнями. — Ты до сих пор об этом помнишь? — Я помню всё, что ты мне говоришь. Алексей обнял его, притянул к себе. Ветер с моря приносил запах водорослей и весны. — Я люблю тебя, — сказал Алексей. — Я знаю. Ты говоришь это каждый день. — И буду говорить. Пока не привыкнешь. — Я не привыкну. — Вот и хорошо. Осень 1921 года Прошло три года. Виноградник дал первый урожай. Небольшой, но достаточный для того, чтобы сделать первую бочку вина. Алексей давил виноград сам — старым деревянным прессом, который они купили у соседа. Дмитрий помогал разливать сок в дубовую бочку. — Ну вот, — сказал Алексей, вытирая руки. — Теперь ждать. Месяц, может, два. — А потом? — А потом попробуем. Если получится хорошо — продадим излишки. Если нет — выпьем сами. — Мне нравится этот план. Вино получилось неплохим. Чуть терпким, с привкусом морской соли и прованских трав. Они назвали его «Clos des Cyprès» — «Кипарисовая усадьба», в память о тех кипарисах, что росли вокруг поместья Васнецовских. В тот вечер они сидели на террасе, пили собственное вино и смотрели на закат. Море было спокойным. Где-то внизу, в городке, звонили колокола. Старый Жан, уходя, сказал: «Вы, русские, странные. Но виноградник у вас хороший». Это был лучший комплимент в их жизни. — За нас, — сказал Дмитрий, поднимая бокал. — За нас, — эхом отозвался Алексей. — И за наш дом. Они чокнулись. Бокалы зазвенели — тонко, прозрачно, как надежда. И море шумело, как всегда.