Двое у моря

Ла-Сьота, июнь 1921 года Утро началось с петуха. Петух был не их — соседский, с фермы месье Дюбуа, что стояла в полукилометре ниже по склону. Но орал он так, будто находился прямо под окном. Дмитрий поморщился, перевернулся на другой бок и обнаружил, что кровать пуста. Это было не ново. Алексей всегда вставал первым — привычка, оставшаяся с тех времён, когда он в Пажеском корпусе должен был быть на ногах затемно. Дмитрий ещё полежал немного, слушая утренние звуки: плеск волн за окном, крики чаек, далёкий стук — это уже их работник, старый Жан, колол дрова. Потом он встал, натянул брюки и рубашку и спустился вниз. Алексей был на кухне. Он стоял у плиты в расстёгнутой до середины груди рубашке и что-то помешивал в кастрюле. Запах кофе смешивался с запахом свежего хлеба. Солнце падало на пол косыми квадратами. — Доброе утро, — сказал Дмитрий, садясь за стол. — Доброе. Кофе готов. Яйца будут через пять минут. — Ты балуешь меня. — Я просто не хочу, чтобы ты умер с голоду. Ты без меня даже хлеб не порежешь. — Я писатель. У меня другая специализация. Алексей фыркнул и поставил перед ним кружку. Кофе был крепкий, почти чёрный — такой, какой они оба полюбили во Франции. Дмитрий сделал глоток и закрыл глаза. — Знаешь, — сказал он, — иногда я думаю: мы живём в раю. — Рай — это когда нет соседей, которые считают тебя русским шпионом. — Мадам Лакруа опять? — Она. Вчера в лавке спросила, правда ли, что мы с тобой — беглые большевики. Я сказал, что да, мы лично убили царя и теперь скрываемся от возмездия. Дмитрий поперхнулся кофе. — Ты в своём уме? — Она не поверила. Но отстала. Они позавтракали. Алексей приготовил яичницу с зеленью и помидорами — просто, но вкусно. За едой говорили о делах. — Жан говорит, южный склон нужно пересаживать, — сказал Алексей. — Лозы старые, урожай падает. — Сколько это будет стоить? — Если наймём рабочих — около двух тысяч франков. Если сделаем сами — только саженцы. — Сами — это ты и Жан? Или я тоже? — Ты? — Алексей усмехнулся. — Ты в прошлый раз полдня копал яму и в итоге посадил лозу вверх корнями. — Это была одна лоза! И я её пересадил. — Через неделю, когда я заметил. Дмитрий вздохнул. Крыть было нечем. После завтрака Алексей ушёл на виноградник, а Дмитрий поднялся к себе — в маленькую комнату под крышей, которую он называл кабинетом. Здесь стояли стол, стул, пишущая машинка «Ундервуд» и стопка бумаги. Он сел за машинку и некоторое время смотрел в окно. Море сегодня было спокойное, синее-синее, как на открытках. Парусники у горизонта стояли неподвижно, будто приклеенные. Он писал роман. Третий год писал — и всё не мог закончить. Роман был о России. Об имении. О мальчиках, которые играли в цезарей и рабов. Точнее, он пытался писать об этом. Но каждый раз, когда он доходил до определённого места, пальцы замирали над клавишами. Он сменил имена. Перенёс действие в вымышленное место. Даже изменил время года — лето превратилось в осень. Но это не помогало. Память прорывалась сквозь любые литературные ухищрения. Лица проступали сквозь строки, как проступает старый текст сквозь побелку. Он опустил руки на колени и закрыл глаза. В дверь постучали. — Войдите. Это была Мари. Она приходила три раза в неделю — убирать, готовить, ворчать на обоих. — Месье, там письмо. Дмитрий взял конверт. Почерк незнакомый. Марка французская, штемпель парижский. Он вскрыл его и пробежал глазами. «Господин Васнецовский, Меня зовут Иван Сергеевич Крымов. Я представляю русское эмигрантское издательство в Париже. До меня дошли слухи, что Вы пишете роман. Если это так, я был бы счастлив обсудить возможность публикации. Русская литература сейчас, как никогда, нуждается в голосах изгнанников. С глубоким уважением...» Дмитрий перечитал письмо дважды и отложил. Сердце стучало быстрее обычного. Издатель. В Париже. Нашёл его здесь, в глуши, в маленьком городке, о котором знают только рыбаки да виноделы. Он встал и подошёл к окну. Внизу, на склоне холма, он видел Алексея — тот шёл между рядами лоз, жестикулируя, что-то объясняя Жану. Солнце освещало его фигуру, и даже на расстоянии было видно, что он улыбается. Дмитрий улыбнулся в ответ — просто так, самому себе. В полдень они обедали на террасе. Терраса была маленькая, увитая виноградом. Стол, два плетёных стула, вид на море. Мари оставила им холодного цыплёнка, сыр, хлеб и бутылку их собственного вина — ещё молодого. — Сегодня пришло письмо, — сказал Дмитрий, разливая вино. — От кого? — Издатель из Парижа. Хочет публиковать мой роман. Алексей отставил бокал. — Это же замечательно. — Я ещё не дописал. — Допишешь. — Я не могу. Алексей посмотрел на него внимательно. — Из-за того, что случилось? — Да. Они помолчали. Внизу шумело море. Чайка уселась на перила террасы, покосилась на них круглым глазом и улетела. — Знаешь, — сказал Алексей, — ты не обязан это публиковать. Но ты обязан это дописать. Хотя бы для себя. — Я пытаюсь. Третий год пытаюсь. — Попробуй по-другому. Не пиши о том, что было. Напиши о том, что стало. Дмитрий поднял глаза. — Ты предлагаешь мне написать о нас? — Нет. Я предлагаю тебе написать о том, что после. О Франции. О винограднике. О петухе, который орёт по утрам. — Это будет очень скучный роман. — Это будет правдивый роман. А правда — это единственное, что стоит писать. Дмитрий долго смотрел на Алексея. — Иногда ты говоришь вещи, от которых мне хочется тебя поцеловать, — сказал он наконец. — Только иногда? — Часто. — Так в чём же дело? Дмитрий встал, обошёл стол и поцеловал его — прямо посреди белого дня, на открытой террасе, на виду у моря, неба и чаек. Это было глупо и опасно — соседи могли увидеть, — но ему было всё равно. Когда он отстранился, Алексей смотрел на него с лёгким удивлением. — Ты становишься безрассудным. — Я становлюсь счастливым. Это разные вещи. Вечером они пошли купаться. Был отлив, и пляж под скалой обнажился — узкая полоса гальки, скрытая от посторонних глаз. Они спускались туда по крутой тропинке, держась за ветки, и Дмитрий поскользнулся и чуть не упал, но Алексей поймал его за плечо. — Осторожнее, писатель. Если ты утонешь, я останусь без рукописи. — Если я утону, тебе достанется всё моё имущество. — Какое имущество? Пишущая машинка и сто страниц недописанного текста? — Ты забыл про мой лучший костюм. — Который ты надевал один раз, на встречу с мэром. — Два раза. Вода была прохладная, но не холодная. Они заплыли далеко — туда, где скалы уходили в море зубчатым мысом, и нырнули, и вынырнули, отфыркиваясь и смеясь, как мальчишки. Дмитрий вдруг подумал, что никогда не смеялся так в детстве. Детство было слишком серьёзным, слишком напряжённым, слишком полным страха. А здесь, в двадцать три года, он наконец-то научился смеяться. Потом они лежали на гальке, обсыхая под вечерним солнцем. Небо было розовым и золотым. Море — сиреневым. Пахло водорослями и нагретыми камнями. — О чём ты думаешь? — спросил Алексей. — О том, что я хочу здесь состариться. — Мы здесь состаримся. Куда мы денемся. — Нет, я серьёзно. Я хочу, чтобы у нас были морщины и седые волосы. Чтобы мы ворчали на погоду и спорили из-за винограда. Чтобы Жан вышел на пенсию, а мы наняли нового работника, и он был бы ещё более глупый. — Это вряд ли. Глупее Жана никого нет. — Тогда пусть будет таким же. Я хочу, чтобы всё повторялось. Каждый день. Одно и то же. Петух, кофе, виноградник, море, ты. Алексей приподнялся на локте и посмотрел на него. — Ты странный человек, Митя. — Почему? — Ты говоришь, что хочешь скучной жизни. — Это не скучная жизнь. Это... — Дмитрий помолчал. — Это жизнь, в которой ничего не происходит. Понимаешь? Ничего. Никто не унижает, никто не мучает, никто не заставляет молить о пощаде. Просто дни идут, и каждый день похож на предыдущий. Это самое большое счастье, которое я могу себе представить. Алексей ничего не сказал. Он взял руку Дмитрия и переплёл свои пальцы с его. Они лежали так, пока солнце не село. Ночью Дмитрий сел за машинку. Алексей уже спал. Лампа горела на столе, отбрасывая круг жёлтого света. Бумага ждала. Дмитрий вставил чистый лист и написал: «Однажды я проснулся и понял, что счастлив. Это случилось не сразу. Это случилось через много лет после того, как я перестал верить, что счастье вообще существует. Это случилось во Франции, в маленьком доме у моря, под крик соседского петуха. Я не узнал счастье, когда оно пришло. Оно было слишком тихим, слишком обыденным. Оно не гремело фанфарами, не ослепляло вспышками. Оно пахло кофе и старыми книгами. Оно носило стоптанные ботинки и рубашку с закатанными рукавами. Оно говорило с акцентом, который так и не смогло исправить. Счастье — это когда тебя не бьют ремнём в каретном сарае. Счастье — это когда ты можешь смотреть в глаза человеку напротив и не видеть в них угрозы. Счастье — это когда ты просыпаешься утром и знаешь, что этот день будет точно таким же, как вчерашний, и послезавтрашний, и все дни до конца твоей жизни. Я пишу это для тех, кто думает, что счастье — это что-то большое. Нет. Счастье — это маленькое. Это галька на пляже. Это ветка платана, стучащая в окно. Это голос человека, которого ты любишь, когда он зовёт тебя ужинать. Я не знаю, опубликую ли я это. Может быть, да. Может быть, нет. Но я знаю одно: пока я пишу, я жив. Пока я жив, я помню. Пока я помню — я могу выбирать, что делать с этой памятью. И я выбираю жить дальше». Он откинулся на спинку стула и перечитал написанное. Потом улыбнулся, выключил лампу и пошёл в спальню. Завтра будет новый день. Обыкновенный. Прекрасный. Их.