Двое у моря

Ла-Сьота, 1928–1963 Роман «Лето 1912 года» сделал Дмитрия Васнецова знаменитым — в той мере, в какой вообще может быть знаменит русский писатель в изгнании. Четыре издания за три года. Переводы на французский, немецкий, английский. Приглашения на литературные вечера в Париж, от которых он неизменно отказывался. Он не любил публичность. Он говорил, что писатель должен быть виден через текст, а не через лицо. В 1931 году он опубликовал вторую книгу — «Сад на камнях». Это был роман о Франции, о винограднике, о человеке, который научил его смеяться. Критики назвали его «гимном частной жизни» и «самым тёплым текстом русской эмиграции». Читатели писали письма — благодарили, спрашивали, правда ли всё это, существует ли на самом деле тот виноградник и тот человек. Дмитрий не отвечал. Но на полях рукописи, которую он подарил Алексею, написал: «Всё правда. Кроме имён». В 1937 году вышла третья книга — «Обратный билет». О войне. О тех, кто не вернулся. О Константине, о братьях Трубецких, о целом поколении, которое легло в землю между четырнадцатым и семнадцатым. Это была самая мрачная его книга — и самая честная. После неё он замолчал на десять лет. Алексей тем временем строил винодельню. К началу тридцатых их хозяйство разрослось. Они выкупили соседний участок — каменистый склон, который старик Жан называл «бесполезным», — и засадили его новыми лозами. Алексей выписал саженцы из Бургундии, из Бордо, даже из Италии. Экспериментировал с сортами, с выдержкой, с купажами. Соседи посмеивались: «Русский думает, что виноград — это как балет. Нужна дисциплина». Но когда в 1934 году их «Clos des Cyprès» взял серебряную медаль на региональной выставке в Тулоне, смеяться перестали. Винодельню назвали просто — «Voronov & Fils», хотя fils — «сыновья» — были фикцией. Просто так звучало солиднее. Алексей сам рисовал этикетки: кипарис на фоне моря, строгий шрифт. Дмитрий говорил, что этикетки — лучшее, что есть в их вине. Алексей обижался. Дмитрий смеялся. Вино тем временем продавалось всё лучше — сначала в местных лавках, потом в Марселе, потом, к концу тридцатых, его уже заказывали рестораны в Париже. В 1935 году они съездили в Париж — впервые после бегства из России. Дмитрия пригласили на литературный вечер, и он, к собственному удивлению, согласился. Они гуляли по набережным Сены, сидели в кафе напротив Лувра, поднимались на Монмартр. Дмитрий купил старый томик Верлена у букиниста. Алексей — гравюру с видом виноградников Бургундии. Вечером они стояли на вершине холма у базилики Сакре-Кёр, смотрели на море огней и думали об одном и том же: как хорошо, что у них есть дом, куда можно вернуться. В 1939 году, за несколько месяцев до начала войны, они поехали на Сицилию. Алексей хотел посмотреть тамошние виноградники, Дмитрий — писать заметки о жизни итальянцев. Они провели две недели в Палермо, пили кофе на балконе, гуляли по норманнским церквям, ездили в Марсалу к виноделу синьору Риццо. Это было последнее мирное лето. Война пришла в мае сорокового. Франция пала за шесть недель. Ла-Сьота оказалась в свободной зоне, но свобода эта была призрачной. В городке появились итальянские патрули, потом немецкие. Продукты выдавали по карточкам. Вино реквизировали — сначала для итальянской армии, потом для немецкой. Алексей прятал лучшие бочки в старом погребе под скалой. Их дом стал явкой для Сопротивления. У них ночевали связные, прятали оружие, передавали шифровки. Однажды Алексей чудом избежал ареста — спас старый Жан, который сказал патрулю, что «месье Воронов — глухой дурак и вообще никуда не выходит». В сорок четвёртом союзники высадились в Провансе. Ла-Сьоту освободили в августе. Дмитрий стоял на террасе и смотрел, как по дороге идут американские грузовики. Алексей стоял рядом. Они держались за руки — впервые за долгое время не прячась. После войны всё медленно возвращалось на круги своя. Виноградник пережил оккупацию — часть лоз пришлось выкорчевать и посадить заново, но основа уцелела. Алексей, которому уже перевалило за пятьдесят, работал с прежним упорством. Дмитрий вернулся к столу. В сорок седьмом он начал писать четвёртую книгу — и на этот раз не о войне, не о прошлом, а о том, что было здесь и сейчас. О доме у моря. О винограднике. О старении и покое. О том, как два человека прожили вместе больше тридцати лет и не надоели друг другу. Книга вышла в 1950 году и называлась «Обыкновенные дни». Она была совсем короткой — меньше двухсот страниц — и начисто лишённой драматизма. Критики недоумевали: тот самый Васнецовский, который писал о жестокости и войне, теперь пишет о том, как двое немолодых людей пьют кофе на террасе и спорят о погоде? Но читатели полюбили эту книгу. Может быть, потому что после всего — после революции, изгнания, двух мировых войн — именно тишины и не хватало. В 1954 году Дмитрий Васнецовский был удостоен премии Французской академии для иностранных авторов. Он съездил в Париж на церемонию — единственный раз в жизни вышел в свет. Стоял на сцене в старомодном сюртуке, и говорил речь — короткую, на французском с заметным акцентом. «Я писал о том, что видел, — сказал он. — Видел я немногое: море, виноградник, одного человека. Но этого оказалось достаточно». Алексей сидел в зале и плакал. В пятидесятых к ним начали приезжать гости — молодые русские эмигранты второй волны, бежавшие от советской власти после войны. Они смотрели на Дмитрия и Алексея как на живую легенду. Первым приехал юноша по имени Николай — бывший военнопленный, не захотевший возвращаться в СССР. Они оставили его на неделю, нашли работу, помогли с документами. Через месяц Николай устроился и начал приходить в себя. Потом приехала Ирина Сергеевна — петербургская дама, потерявшая семью. Она сидела на террасе и плакала, а Мари поила её чаем с лавандой. В пятьдесят восьмом приехал сын Сергея Трубецкого и передал письмо от отца — Сергей умер в Америке и перед смертью просил у Дмитрия прощения. Дмитрий прочитал письмо и долго сидел, глядя на море. «Я давно всех простил, — сказал он Алексею. — Ещё когда сарай сгорел». «Voronov & Fils» к концу пятидесятых стал одной из самых уважаемых виноделен Прованса — небольшой, но с репутацией. Алексей, которому было уже за шестьдесят, передал дела молодому управляющему, сыну старика Жана, и оставил за собой только самое важное: дегустацию и выбор купажа. Он говорил, что виноград — это как люди: каждый год разный, и нужно уметь слушать. Дмитрий больше не писал книг. Он говорил, что сказал всё, что хотел, а повторяться не любит. Вместо этого он переводил — французских поэтов на русский, русских на французский. Иногда печатал короткие эссе в эмигрантских журналах. Иногда просто сидел на террасе, смотрел на море и молчал. В 1954 году он дал интервью французскому журналисту — единственный раз в жизни. Говорил о литературе, о России, о войне. О том, что дом — это не место, а люди. О том, что словам нужно время, чтобы созреть. Журналист потом написал: «Я спросил господина Васнецовского, кто тот высокий человек, который работал в саду. Он ответил: „Мой друг. Мы вместе уже очень давно“. И улыбнулся — иначе, чем в течение всего разговора. Той улыбки я не забуду». Они прожили вместе сорок четыре года. В 1959 году, тёплым сентябрьским вечером, Дмитрий не проснулся. Ему был шестьдесят один год. Сердце остановилось во сне — тихо, без боли. Алексей нашёл его утром: он лежал на спине, с чуть приоткрытыми губами, и лицо у него было спокойное — как у человека, который видел хороший сон. Алексей не плакал. Он сел на край кровати, взял его руку — уже холодную, но всё ещё родную — и сидел так очень долго. Потом встал, оделся и пошёл на виноградник. Весь день он работал, не говоря ни слова, и только вечером, когда сел на скамейку у дома и посмотрел на закат, сказал вслух: — Спасибо тебе. За всё. Похоронили Дмитрия Васнецова на маленьком кладбище над морем. На камне высекли только имя, даты и одну строчку — из его последней книги: «Я был счастлив. Это больше, чем я заслужил». Алексей пережил его на четыре года. Он продолжал работать — виноградник не ждёт, — но что-то в нём ушло вместе с Дмитрием. Он стал молчаливее, медленнее, чаще сидел на террасе и смотрел на море. К нему продолжали приезжать — молодые эмигранты, соседи, старые друзья. Николай, тот самый юноша, который появился на пороге в пятьдесят первом, стал успешным виноделом, женился и назвал сына Дмитрием. Ирина Сергеевна нашла дочь, которую считала погибшей, и переехала к ней в Ниццу. Она написала Алексею, что их дом когда-то спас её. Алексей иногда брал старую тетрадь — дневник, который вёл с двенадцатого года, — перечитывал, улыбался. Однажды написал на последней странице: «Я прожил хорошую жизнь. Я любил одного человека. Этого достаточно». Умер Алексей Воронов в марте 1963 года, собирая лозы после зимы. Упал прямо между рядами, с секатором в руке. Сын старого Жана, который работал с ним уже десять лет, говорил потом, что он лежал лицом к морю — как будто хотел в последний раз его увидеть. Похоронили его рядом с Дмитрием. На камне добавили ещё одну строчку — из той же книги: «И один человек, который научил меня смеяться». Винодельня «Voronov & Fils» просуществовала до 1985 года. Последний владелец, внук Жана, продал её большой компании из Бордо. Этикетки сменились. Кипарис исчез. Но те, кто пил их вино в пятидесятых и шестидесятых, помнили: было такое место на юге Франции, где двое русских делали вино и писали книги. И море шумело, и виноград зрел, и дождь стучал по черепичной крыше старого дома, в котором когда-то, очень давно, началась эта история.