Двое у моря

Ла-Сьота, 1945–1959 годы Война закончилась, и мир начал заново учиться жить. Для Дмитрия и Алексея это был уже третий раз. Они были немолоды: Дмитрию — сорок семь, Алексею — сорок девять. Но в них ещё было много сил. Им ещё хотелось жить. Виноградник восстанавливали два года. Часть лоз погибла — те, что не подрезали и не укрывали во время войны, — но старые корни уцелели. Алексей выкорчевал мёртвые, посадил новые саженцы, привезённые из Бургундии, и к сорок седьмому году виноградник снова зеленел на склоне. Вино урожая сорок седьмого получилось лёгким, с кислинкой — не лучший год, но пить можно. Алексей говорил: «Главное — не урожай. Главное — что мы снова работаем». Дмитрий вернулся к письменному столу. В сорок седьмом он начал четвёртую книгу — и на этот раз не о войне, не о прошлом, а о том, что было здесь и сейчас. О доме у моря. О винограднике. О старении и покое. О том, как два человека прожили вместе тридцать лет и не надоели друг другу. Книга вышла в 1950 году и называлась «Обыкновенные дни». Она была совсем короткой — меньше двухсот страниц — и начисто лишённой драматизма. Но именно эту книгу читатели полюбили больше всего. После выхода книги начали приезжать гости. Сначала — старые знакомые. Михаил Трубецкой приехал в сорок девятом. Они сидели на террасе, пили вино и вспоминали. Михаил рассказывал о своих пчёлах — он разводил их в Провансе, недалеко от Авиньона, — и о Сергее, который переехал в Америку и открыл там мастерскую по изготовлению протезов. «Представляешь, — говорил Михаил, — теперь у него заказывают протезы ветераны. Те, кому он когда-то завидовал». Он усмехался, но в усмешке была горечь. Потом приехали незнакомые. В начале пятидесятых во Францию хлынула вторая волна русской эмиграции — те, кто бежал от советской власти после войны. Бывшие военнопленные, угнанные в Германию и не захотевшие возвращаться в СССР. Перемещённые лица. Люди без гражданства, без документов, без прошлого — или, наоборот, с таким прошлым, которое лучше не вспоминать. Кто-то из них прочитал «Лето 1912 года» или «Обыкновенные дни». Кто-то услышал от знакомых: есть на юге, под Ла-Сьотой, двое русских — один писатель, другой винодел, — которые прожили вместе тридцать пять лет и знают всё о том, как выжить на чужбине. И люди начали приезжать. Первым приехал юноша по имени Николай. Он появился весной пятьдесят первого года — высокий, худой, с голодными глазами и потрёпанным чемоданом. Ему было двадцать два. Он прошёл через немецкий плен, через фильтрационные лагеря, через страх и унижение. Он не хотел возвращаться в СССР — боялся, что его посадят как предателя. Он хотел остаться во Франции, но не знал как. — Мне сказали, — говорил он, запинаясь, — что вы можете помочь. Что вы всё знаете. Про документы, про работу, про... — Мы знаем, — сказал Алексей. — Садись. Сначала поешь. Мари принесла суп — густой, рыбный, с чесноком и травами. Николай ел жадно, торопливо, будто боялся, что еду отнимут. Дмитрий смотрел на него и вспоминал себя в четырнадцатом году — такого же растерянного, голодного, напуганного. Только рядом с ним тогда был Алексей. А этот мальчик был один. Они оставили его на неделю. Алексей нашёл ему работу — у соседа-винодела, который как раз искал помощника. Дмитрий написал рекомендательное письмо для префектуры. Через месяц Николай устроился, снял крошечную комнату в городе и начал понемногу приходить в себя. Он приезжал к ним раз в месяц — просто так, без дела. Сидел на террасе, пил вино, слушал их разговоры. Однажды сказал: — Вы даже не представляете, что вы для меня сделали. — Представляем, — ответил Дмитрий. — С нами когда-то сделали то же самое. — Кто? — Одна страна. Одно море. Один дом. — Он посмотрел на Алексея. — И один человек. Через год приехала женщина. Её звали Ирина Сергеевна. Ей было чуть больше пятидесяти — ровесница Дмитрия, но выглядела она старше: война, потеря семьи, годы скитаний оставили на её лице глубокие следы. Она была из Петербурга, из дворянской семьи, которую знали ещё родители Дмитрия. Ирина Сергеевна прочитала «Обыкновенные дни» и написала письмо — длинное, сбивчивое, полное вопросов. Дмитрий ответил. Завязалась переписка. А потом Ирина Сергеевна приехала сама. Она сидела на террасе, пила чай и говорила — без остановки, будто прорвало плотину. О Петербурге. О блокаде, которую она пережила чудом. О муже, расстрелянном в тридцать седьмом. О детях, которых она потеряла во время эвакуации. О том, как бежала через Германию, с чужими документами, в товарном вагоне. Дмитрий слушал. Алексей подливал чай. Мари тихо плакала в дверях. — Как вы справились? — спросила Ирина Сергеевна. — Вы потеряли всё — родину, семью, состояние. Как вы не сломались? Дмитрий помолчал. Потом сказал: — Мы потеряли не всё. Ирина Сергеевна посмотрела на него, потом на Алексея, который сидел рядом — молча, положив руку на стол, близко к руке Дмитрия, но не касаясь её. И, кажется, поняла. Она прожила у них три дня. Перед отъездом сказала: — Знаете, я приехала сюда за ответами. Думала, вы мне скажете что-то такое... сложное. Философское. А вы мне ничего не сказали. Просто показали. — Что показали? — спросил Дмитрий. — Что можно жить. После всего — жить. К середине пятидесятых дом у моря стал известен среди русских эмигрантов. Не как музей, не как достопримечательность — как место, куда можно приехать за советом, за помощью или просто за тишиной. Дмитрий и Алексей никому не отказывали. Их гости были разными. Молодые люди, которые хотели стать писателями и спрашивали у Дмитрия совета — он читал их рукописи, правил, писал рекомендации. Ветераны войны, которые говорили с Алексеем о винограднике и о том, как начать всё заново, когда тебе за сорок. Женщины, потерявшие семьи, — они сидели на террасе, смотрели на море и плакали, и Мари поила их чаем с лавандой. Однажды приехал журналист из русского эмигрантского журнала в Париже — молодой, восторженный, с диктофоном. Он хотел написать большую статью о «легендарном писателе Д. А. Васнецовском». Дмитрий принял его вежливо, ответил на вопросы, но от большей части отшутился. Журналист уехал разочарованный — ему нужна была сенсация, а ему предложили чай и разговор о погоде. — Почему ты не рассказал ему? — спросил Алексей после его отъезда. — Что? — О нас. О том, как всё было на самом деле. — Потому что это не для газет. — Дмитрий помолчал. — Люди читают книги. А правду о нас пусть знают те, кто хочет её узнать. Те, кто приезжает сюда и сидит на этой террасе. Им я расскажу. Остальным — нет. В пятьдесят восьмом году приехал последний гость — во всяком случае, последний, кого они запомнили. Это был мужчина лет тридцати пяти, назвавшийся Андреем. Он был сыном одного из тех мальчиков, которые проводили лето 1912 года в крымском поместье. Он не сказал, чьим именно сыном, — только что его отец умер и перед смертью просил передать Дмитрию Васнецовскому письмо. Дмитрий взял конверт. Руки у него дрожали — от волнения. — Вы прочитаете? — спросил Андрей. — Да. Позже. — Дмитрий спрятал письмо в карман. — Побудьте с нами. Вы голодны? Они сидели на террасе, говорили о пустяках. Андрей оказался инженером, жил в Лионе, говорил по-французски без акцента и почти не говорил по-русски. Он знал о прошлом своего отца только то, что тот был «трудным человеком» и что его жизнь «не сложилась». Он не читал книг Дмитрия — просто приехал выполнить последнюю волю. Вечером, когда он ушёл, Дмитрий открыл письмо. Прочитал — один раз, потом второй. Потом протянул Алексею. — Это от Сергея, — сказал он. — Сергея Трубецкого. Он умер в прошлом году. В Америке. Алексей прочитал. В письме было всего несколько строк — слабых, дрожащих, написанных, видимо, уже в больнице: «Митя, я не знаю, дойдёт ли это. Я прожил долгую жизнь. У меня была жена, дети, внуки. Мастерская, которую я открыл, до сих пор работает. Но я никогда не забывал то лето. И никогда не простил себя. Ты был прав тогда, в сарае, — я был слаб. Я шёл за Костей, потому что боялся. Боялся быть не таким, как все. Боялся быть самим собой. Прости меня, если сможешь. Если нет — я пойму. Твой Сергей». Дмитрий сложил письмо и долго сидел, глядя на море. — Ты ответишь? — спросил Алексей. — Он умер. Не ответишь. — Ты простил его? Дмитрий помолчал. Потом сказал: — Я давно всех простил. Ещё когда сарай сгорел. Я просто никогда не говорил этого вслух. — Почему? — Потому что слова — это слишком важно, чтобы разбрасываться ими. — Он взял Алексея за руку. — Некоторые слова я говорю только тебе. В пятьдесят девятом году Дмитрия не стало. Алексей прожил ещё четыре года — один, но не одинокий. Дом по-прежнему был открыт для гостей. Приезжали молодые эмигранты, которым нужен был совет. Приезжали соседи, которые знали Алексея как «мсье Воронова, винодела». Приезжал Николай — тот самый юноша, который появился на пороге в пятьдесят первом году. Он стал успешным виноделом, женился на местной девушке, назвал сына Дмитрием. — Знаете, — сказал он однажды Алексею, — я часто думаю: что было бы, если бы я не приехал к вам тогда? — Не знаю, — ответил Алексей. — Но ты приехал. И остался жив. Этого достаточно. В шестьдесят третьем, за несколько месяцев до смерти, Алексей написал в своём дневнике: «Сегодня приезжала дочка Ирины Сергеевны — та самая, которую она считала погибшей. Они нашли друг друга. Ирина Сергеевна теперь живёт у неё, в Ницце. Она прислала письмо, в котором говорит, что наш дом спас её когда-то. Я думаю: может быть, в этом и есть смысл? Не в книгах, не в винограднике, не в деньгах. В том, чтобы быть местом, куда может прийти человек и почувствовать себя дома». Митя, если бы ты это прочитал, ты бы улыбнулся. Я знаю.