Ты не уйдешь

Сознание возвращалось медленно, как вода, которая по капле заполняет пустую чашу. Сначала был только звук — монотонное пиканье где-то рядом, ритмичное и навязчивое. Потом свет — тусклый, желтоватый, пробивающийся сквозь закрытые веки. Кирилл почувствовал, что лежит на спине, и его тело было тяжёлым, будто налитым свинцом. Каждая мышца ныла, а левая рука пульсировала тупой, ноющей болью, которая отдавалась где-то в плече. Он попытался открыть глаза. Веки казались свинцовыми, но он заставил себя разлепить их. Сначала всё было размытым — белый потолок, светильник над головой, чьи-то фигуры в белых халатах. Он моргнул несколько раз, и картинка стала чётче. Больничная палата. Капельница, воткнутая в правую руку. Левая рука была забинтована, и сквозь белую марлю проступали розовые пятна. Пахло лекарствами, хлоркой и ещё чем-то металлическим, что он не мог определить. В горле пересохло, и он попытался сглотнуть, но язык был сухим и шершавым. Он попытался заговорить, но из горла вырвался только хрип. Рядом с кроватью стояла медсестра — пожилая женщина с усталыми глазами и седыми волосами, собранными в пучок. Она заметила, что он открыл глаза, и подошла ближе. — Очнулся, — сказала она голосом, в котором звучало облегчение. — Как ты себя чувствуешь? Кирилл попытался сфокусироваться на её лице. Губы его шевельнулись, но он не смог выдавить ни звука. Медсестра взяла стакан воды с тумбочки, поднесла к его губам, и он сделал несколько жадных глотков. Вода была тёплой и чуть металлической на вкус, но она прочистила горло. — Где я? — прошептал он, и голос его звучал чужо и хрипло. — В больнице, милый, — ответила медсестра, ставя стакан обратно. — Ты потерял много крови. Тебя прооперировали. Сейчас ты в безопасности. Он попытался приподняться, но тело не слушалось. Голова закружилась, и он снова упал на подушку. В груди что-то кольнуло, и он зажмурился, чувствуя, как пульс отдаётся в висках. — Не двигайся, — сказала медсестра, поправляя капельницу. — Тебе нужно лежать. Твоя рука... ты порезал вену. Если бы соседи не вызвали скорую, мы бы не успели. Соседи. Скорая. Вена. Слова долетали до него, как сквозь вату. Он смотрел на свою перевязанную руку и пытался вспомнить, что случилось. В голове были обрывки: ванная, лезвие, холодный кафель, красная вода. И перед этим — Ваня. Его голос, его холодный взгляд, его слова: «Ты для меня никто». — Как... как я здесь оказался? — спросил он, и голос его дрогнул. — Тебя нашёл сосед. Парень из соседней квартиры. Он услышал шум и выбил дверь, когда соседка заметила кровь. Хороший парень, не растерялся, наложил тебе жгут, пока мы ехали. Это спасло тебе жизнь, — сказала медсестра, покачивая головой. — Что же ты сделал с собой, а? Кирилл отвернулся к стене. Ему не хотелось говорить. Ему не хотелось объяснять, почему он взял в руки лезвие. Ему хотелось просто закрыть глаза и исчезнуть. — Я хочу побыть один, — сказал он тихо. Медсестра помедлила, но потом кивнула: — Хорошо. Если что-то понадобится — кнопка рядом. Я скоро приду проверить. Она вышла, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Кирилл остался один. Он смотрел на белый потолок и чувствовал, как в груди поднимается волна боли. Воспоминания возвращались, одно за другим: как он сидел в ванной, как резал себя, как кровь текла по руке, как он закрыл глаза и позволил себе уйти в темноту. И он вспомнил, что в тот момент он улыбался — потому что это было легче, чем жить. Он закрыл глаза, и слёзы потекли по щекам, стекая на подушку. Он не пытался их сдерживать. Он просто лежал и плакал, чувствуя, как боль постепенно отпускает. Прошло, наверное, полчаса. Или больше. Он не знал. В палату вошла медсестра, на этот раз с другой женщиной — врачом в белом халате, с суровым лицом и усталыми глазами. — Кирилл, — сказала врач, подходя к кровати. — Я доктор Нечаева. Я вас оперировала. Как вы себя чувствуете? — Плохо, — честно ответил он. — Это нормально, — сказала она, проверяя его пульс и глядя на приборы. — Вы потеряли много крови. Но мы восполнили потери, сделали переливание. Рука заживёт, хотя шрамы останутся. Но главное — вы живы. Кирилл смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается пустота. Он не знал, что чувствовать: благодарность? Злость? Безразличие? Он просто молчал. — Я хочу задать вам вопрос, — продолжила врач, глядя ему прямо в глаза. — Это был несчастный случай или вы пытались покончить с собой? Кирилл зажмурился. Он не хотел говорить об этом. Но врач смотрела на него с терпением, и он понимал, что она не отстанет, пока он не ответит. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Наверное... наверное, я просто хотел, чтобы боль утихла. Я не знаю, хотел ли я умереть. Но мне было так больно, что я не видел другого выхода. Врач вздохнула и села на стул рядом с кроватью. — Слушайте, Кирилл. Вы пережили сильный стресс. Я вижу по вашим анализам, что ваше психическое состояние нестабильно. Я бы посоветовала вам обратиться к психологу, когда вас выпишут. Это не стыдно. Это поможет. Кирилл кивнул, но в глубине души он не верил, что что-то может помочь. Он снова отвернулся к стене, давая понять, что разговор закончен. Врач поднялась, что-то сказала медсестре и вышла. В палате снова стало тихо. Только пикали приборы. На следующий день он почувствовал себя немного лучше. Слабость оставалась, но голова перестала кружиться, и он смог приподняться, опираясь на здоровую руку. Медсестра принесла ему еду — жидкий суп и кисель, — и он съел половину, хотя есть не хотелось. — Вам передали конверт, — сказала медсестра, ставя на тумбочку белый конверт. — Какой-то парень оставил на посту. Сказал, что он ваш друг. Кирилл посмотрел на конверт. Сердце сжалось. Он сразу понял, кто это. Он взял конверт дрожащей рукой, чувствуя, как внутри всё замирает. На конверте не было подписи, но почерк на лицевой стороне был знакомым — он видел его в сообщениях. Он открыл конверт. Внутри лежала пачка купюр — приличная сумма, несколько тысяч рублей. И записка, сложенная вчетверо. Он развернул её и начал читать. Почерк был неровным, будто писали быстро, дрожащей рукой: «Кирилл, я не знаю, что сказать. Я не знаю, смогу ли я объяснить то, что сделал. Но я виноват. Я знаю, что это я довёл тебя до больницы. Если бы я знал, что ты так страдаешь, я бы никогда не сделал того, что сделал. Я был трусом. Я боялся чувств, боялся, что ты станешь для меня слишком важным. И я сломал тебя. Прости меня, если сможешь. Я не прошу прощать — я просто прошу тебя выжить. Ты нужен мне. Ты нужен этому миру. Если захочешь — приезжай по адресу, который я оставил. Я буду ждать. Ваня». Кирилл перечитал записку несколько раз. Слова расплывались перед глазами, и он не мог сдержать слёзы. Он чувствовал злость, обиду, боль. Но где-то глубоко внутри, там, где ещё жила надежда, теплился слабый огонёк. Он хотел ненавидеть Ваню. Он должен был ненавидеть его. Но вместо ненависти он чувствовал только тоску. Он положил записку на тумбочку, взял деньги и посмотрел на них. Они казались ему чужими, бесполезными. Он отложил их в сторону и снова взял записку, перечитывая последние строки: «Я буду ждать». Он просидел так несколько минут, глядя на листок бумаги, чувствуя, как внутри борется два желания: разорвать её и забыть, или сжать в руке и никогда не отпускать. Он выбрал второе. Он сложил записку и спрятал её под подушку. Прошла неделя. Кирилл медленно восстанавливался. Рука заживала, швы сняли, но остались тёмные линии на запястье, которые будут напоминать о том дне навсегда. Он мог вставать, ходить по палате, даже выходил в коридор. Медсестры хвалили его прогресс, но в глазах врача он видел беспокойство. На пятый день ему позвонила мать. Она была в командировке и не знала, что случилось — соседи не могли до неё дозвониться, и только когда Кирилл сам позвонил, она узнала. В трубке она плакала, кричала, требовала объяснений. Кирилл сказал, что это была глупость, что он просто поскользнулся и порезался, что всё в порядке. Он врал, и она знала это, но больше не стала давить. На седьмой день его выписали. Врач сказала, что он должен отдыхать, избегать стресса и обязательно обратиться к психологу. Кирилл кивнул, взял свои вещи — ему привезли свежую одежду — и вышел из больницы. В руке он сжимал записку Вани, которую перечитал раз десять за эти дни. Дома он был всего несколько часов. В квартире пахло сыростью и лекарствами, в ванной всё ещё были следы крови на кафеле, которые он не мог заставить себя убрать. Он переоделся, посмотрел на себя в зеркало. Похудевший, бледный, с тёмными кругами под глазами. Но в глазах было что-то новое — не пустота, а решимость. Он взял записку, прочитал адрес. Москва. Он знал этот район, дорогой, в центре. Он сжал бумагу в руках и почувствовал, как сердце начинает биться быстрее. Он боялся. Боялся увидеть Ваню, боялся снова разбиться. Но он понимал, что если не пойдёт, то будет жалеть об этом всю жизнь. Он позвонил Диме и сказал, что уезжает в Москву. Дима попытался отговорить его, но Кирилл был непоколебим. Он взял рюкзак, посадил несколько вещей, купил билет на поезд и уже через четыре часа сидел у окна, глядя на проплывающие мимо пейзажи. В Москве он взял такси и назвал адрес из записки. Снег всё шёл, и белые хлопья кружились в свете фонарей. Он смотрел на город и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он не знал, что его ждёт. Но он знал, что должен попробовать. Такси остановилось у высокого жилого дома в центре. Кирилл вышел, поднял голову и посмотрел наверх — на одном из верхних этажей горел свет. Он вошёл в подъезд, поднялся на лифте и вышел на лестничную площадку. Сердце колотилось так сильно, что он слышал его стук в ушах. Он подошёл к двери, поднял руку и постучал. Несколько секунд тишины. Потом шаги за дверью. Замок щёлкнул, и дверь открылась. На пороге стоял Ваня.