Ты не уйдешь

Прошло два дня. Два дня, которые Ваня провёл в Москве, пытаясь убедить себя, что всё в порядке. Он записывал новые треки, встречался с продюсерами, давал короткие интервью. Но внутри него что-то грызло — чувство, которое он не мог объяснить. Он проверял телефон чаще обычного, хотя знал, что Кирилл больше не пишет. Последнее сообщение от него висело в диалоге, прочитанное и забытое, но Ваня иногда возвращался к нему, перечитывая сухие строки: «Я не буду больше писать. Ты сам знаешь, где меня найти...» Он не знал, что его толкает на этот звонок. Может быть, чувство вины, которое он старательно подавлял последние недели. Может быть, что-то другое — страх, что он зашёл слишком далеко. Он сидел в гостиничном номере, смотрел на дождь за окном и вдруг понял, что больше не может откладывать. Ему нужно было сказать Кириллу что-то важное — предложение о совместном шоу, которое ему поступило от крупного организатора. Это было оправдание, повод позвонить, но на самом деле он просто хотел услышать его голос. Он набрал номер, который помнил наизусть. Трубку взяли не сразу — после нескольких гудков раздался чужой голос, мужской, хриплый и усталый: — Алло? Ваня на мгновение замялся. — Здравствуйте. Это телефон Кирилла? — спросил он, стараясь говорить ровно. — Да, — ответил голос. — А кто это? — Это Ваня Дмитриенко. Я друг Кирилла. Скажите, он может подойти? В трубке повисла тишина. Потом голос произнёс медленно, будто подбирая слова: — Он в больнице. Его прооперировали. Ваня почувствовал, как внутри всё оборвалось. Он сжал телефон так сильно, что побелели костяшки. — Что значит в больнице? Что случилось? — Он порезал себе руку, — ответил голос. — Сильно. Его нашли соседи, вызвали скорую. Он потерял много крови. Врачи сказали, что если бы его нашли на полчаса позже, он бы умер. Ваня не мог дышать. Он открыл рот, но не мог выдавить ни звука. Перед глазами всё поплыло, и он прислонился к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Он... он в порядке? — выдавил он наконец. — Он в реанимации, — сказал голос. — Его перевели в обычную палату, но он ещё не пришёл в себя. Вы его друг? Может, у вас есть какие-то контакты с его семьёй? — Я... я приеду, — сказал Ваня, и голос его дрогнул. — Где он? Назовите больницу. Голос продиктовал адрес — городская больница в Екатеринбурге, номер отделения. Ваня записал его дрожащей рукой, даже не глядя в блокнот, и сбросил вызов. Он стоял в номере, глядя на телефон, и чувствовал, как мир рушится вокруг него. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет. Он не помнил, как собрал вещи. Не помнил, как вызвал такси до аэропорта. Не помнил, как сел на самолёт. Всё происходило как в тумане — он двигался механически, не чувствуя ничего, кроме ледяного холода внутри. В голове крутилась одна мысль: «Это я. Я сделал это с ним». В аэропорту Екатеринбурга он взял такси, назвал адрес больницы, и всю дорогу смотрел в окно, не видя ничего. Город проплывал мимо, серый и холодный, как и его душа. Он сжимал руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и не мог перестать думать о том, что он натворил. Больница была старой, с обшарпанными стенами и запахом хлорки, который ударил в нос, едва он переступил порог. Ваня надел капюшон, опустил его низко на глаза, чтобы его не узнали, и пошёл по коридору. Он нашёл отделение, спросил у медсестры, где палата Кирилла, и она указала на конец коридора. Он шёл медленно, каждый шаг давался с трудом. Сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как воздух становится плотным, тягучим. Он остановился у стеклянной двери, которая вела в палату интенсивной терапии, и заглянул внутрь. Кирилл лежал на кровати, бледный как полотно. Его левая рука была перевязана белым бинтом, на котором проступали розовые пятна. Лицо было осунувшимся, с острыми скулами и синевой под глазами, которые были закрыты. Он был подключён к капельнице, и приборы тихо пищали рядом с кроватью. Ваня прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Он чувствовал, как по его лицу текут слёзы — горячие, солёные, которые он не мог сдержать. Он плакал молча, беззвучно, сжимая кулаки, чтобы не разрыдаться в голос. — Я сделал это с тобой, — прошептал он, обращаясь к Кириллу через стекло. — Я сломал тебя. Я разбил тебя. Ты хотел умереть из-за меня. Он сполз на пол, сел на корточки, прислонившись спиной к стене, и закрыл лицо руками. Слёзы текли сквозь пальцы, и он не пытался их сдерживать. Он думал о том, как они встретились, как Кирилл смотрел на него на концерте, как он пел с ним на сцене, как он смотрел на него в кофейне. И как он, Ваня, всё это разрушил. — Прости меня, — шептал он. — Прости меня, пожалуйста. Я не хотел. Я не знал, что ты такой... Он сидел так, наверное, час. Может, больше. Время потеряло смысл. Мимо проходили медсёстры, врачи, пациенты, но никто не обращал на него внимания. Он был просто ещё одним человеком в больничном коридоре, который плачет. И только когда он увидел, как Кирилл пошевелился — его рука дрогнула, и он чуть повернул голову, — Ваня встал, прижался лицом к стеклу и замер. Но Кирилл не открыл глаз. Он снова затих, и Ваня понял, что это был просто рефлекс. Он не мог войти. Он не имел права. Он боялся, что если Кирилл увидит его, это принесёт только больше боли. Он отошёл от стекла, вытер лицо рукавом и пошёл к выходу. Но перед уходом он остановился у поста медсестры и оставил конверт с деньгами и запиской, на которой написал свой адрес и несколько слов: «Прости меня. Если захочешь — я буду ждать». Он вышел из больницы, не оборачиваясь. На улице шёл снег, и белые хлопья падали на его лицо, смешиваясь со слезами. Он стоял, глядя на серое небо, и чувствовал, как внутри всё пустеет. — Я не знаю, как это исправить, — сказал он в пустоту. — Но я попытаюсь. Клянусь, я попытаюсь. Он сел в такси и уехал. Но в душе его поселилась надежда — слабая, хрупкая, как первый снег, — что у него ещё будет шанс.