of sea and monsters

Босые ноги липнут к влажному мрамору. Пахнет морем, хвоей и немного — озоном, и голова кружится, стоит хоть на секунду задуматься, когда он в последний раз чувствовал все эти запахи. По лицу короля видно, что все он знает, и масла для бани подбирал с издевкой, но Чонхо не даст ему насладиться победой, ни на секунду в лице не меняясь. — Присоединяйтесь, — улыбается король тускло, глядя на него снизу вверх из-под мокрых белесых прядей, прилипших к его бесцветному лицу. — Дела обсуждать приятнее, когда даешь расслабиться телу. Чонхо его ненавидит, но не имеет права это показывать. Жемчуг на шее нагревается от пара, жжет кожу. Церемониальная одежда давит, тяжелеет от влажности, но снять ее — значит, признать, что ничего не стоит за его статусом, кроме заинтересованных взглядов от короля, мечтающего низвести Чонхо до телесного и понятного. Глупый юный король. Он столь многого хочет, чего никогда не получит. *** Их земли — россыпь камней, торчащих из бескрайнего океана. Они разводят на меха и мясо морских тварей, культивируют водоросли и осваивают флору и фауну на рифах, протянувшихся дальше, чем все королевство. Есан ими правит лишь потому, что его предок не побоялся пленить русалку и одарил своих отпрысков силами, неподвластными человеку. Есан ими правит лишь потому, что мать его разбилась в море, всего несколько земных оборотов насладившись властью, добытой, когда она довела своего мужа до того, что тот добровольно спрыгнул с обрыва. Родители Чонхо знали всегда, что королевская династия обречена на сумасшествие. Люди не могут смешать кровь с пришлыми и думать, что у этого не будет последствий. Их всегда будет тянуть в воду, и потому половина дворца наполнена бассейнами, запитанными от подземных источников, но это не помогает, и время у Канов выходит. Чонхо помнит, как кричал его брат, когда его раздирали на части акулы, привлеченные голосом сирен-советниц человека, породившего Есана на свет. Его брат не просил о пощаде — только о том, чтобы кровь его не была пролита напрасно, но об этом никто никогда не узнает, кроме Чонхо, выжившего в этой бойне, и бездумных животных, человеческого языка даже не понимающих. Никто и не должен знать. *** Первую жемчужину Чонхо получает за то, что помогает королю впервые со смерти матери рассмеяться. Он приплывает в столицу, даже не пытаясь щеголять своим именем, но запаха его крови достаточно, чтобы во дворец после траура его пропустили. К королю стоит целая очередь — это дань традициям, но еще последний шанс умирающей династии, ведь все знают, что если король не сможет выйти из своей скорби, то жизни ни ему, ни королевству не будет. У Есана нет братьев и нет сестер, его мать легла с его отцом лишь однажды. Чонхо мог бы остаться в стороне, не вмешиваться, просто наблюдая, как род, уничтоживший его близких, себя исчерпает. Но он выжил, и Есан выжил тоже, и Чонхо хочет взглянуть ему в глаза, прежде чем дать себе сполна насладиться местью. Есан и правда по виду смахивает на русалку. Тронный зал наполнен паром, сквозящим из отверстий в мраморном полу, и Есан дышит ртом и жабрами одновременно, неподвижно восседая на высеченной из камня огромной ракушке в центре зала. Он очень юн — Чонхо представлял его себе иначе. Постоянно моргает, глаза влагой смачивая, и плачет, не переставая, хоть и беззвучно. Отец говорил Чонхо, что русалки всегда притворяются, но Есан выглядит искренним в своем горе, и Чонхо не знает, что ему с этим положено делать. Поэтому он подходит к ракушке, когда настает его очередь, хлопает в ладоши, привлекая внимание скорбящего существа перед его глазами, а потом поет похабные частушки, жестикулируя и пританцовывая. Есан улыбается сначала, а потом прижимает перепончатую ладонь к лицу, заливаясь гулким смехом. Чонхо становится первым выбранным им советником. *** — Они кричали? — спрашивает Есан с любопытством, а Чонхо хватает его за лодыжку, больно сжимая. У Есана нет крови в человеческом смысле — если проткнуть его кожу, проступят черные вязкие капли, но это его не убьет и даже не ослабит. Чонхо лежит в его ногах, дышит паром и думает о том, что убить он его никогда и не сможет. Жемчуг на шее давит сильнее обычного, когда он вспоминает, что каждая бусина была чьей-то жизнью, которую он забрал, не задумываясь, потому что король за это тоже мог ему улыбнуться. — Я не слышал, — признается Чонхо впервые в жизни, и Есан хмурится, запутываясь мокрыми пальцами в его волосах. — Они были мертвы, когда я вернулся домой. — Я бы хотел слышать, как она кричала, — вздыхает Есан, нисколько не обиженный, а потом сворачивается вокруг его тела, все его тепло впитывая. Это звучит абсурдно, но Чонхо понимает его слишком хорошо. Он мог бы взвиться, мог бы придавить Есана к постели, мог бы окропить его ядом фугу, собранным в темной пиале, дать конец своей мести. Но он думает о криках, и думает о том, что не каждый мир заслуживает спасения. — Я должен был плыть с ней, — говорит Есан, пальцами соскальзывая на его шею. — Она не хотела умирать, поэтому ничему меня не учила. Чонхо задерживает дыхание, когда пальцы короля обхватывают его ожерелье. Дергают, но не рвут нить, заставляя его выгнуться на кровати и стать ближе. — Я здесь только потому, что ты решил встать со мной рядом, — шепчет Есан, и Чонхо чувствует, как падают на его щеку обжигающе горячие человеческие слезы. Ему было бы проще, если бы король его не любил. Ему было бы проще, если бы он не любил короля. *** Волны бьют по белой ткани штанов — прилив беспощаден в это время года, и всего через пару оборотов часов бухта заполнится водой полностью. Чонхо часто приходит сюда, потому что океан приносит ему ясность, заполняет голову голосами мертвых, выбивая придурь живого, возомнившего себя вершителем судеб. Русалки должны жить под водой, на земле им делать нечего, и разве не смешно, что человеческим миром правит тот, кто вообще не должен здесь находиться? Его предки были хитрее. Его предки охотились за теми, кто и сам выходил на поверхность. Поэтому их и истребили, когда тайна вскрылась из-за слишком болтливых слуг, решивших, что им все уже дозволено. — Спой мне, — просит Есан, а потом давит ему на плечи, заставляя встать на колени. Чонхо открывает рот, но не может издать ни звука. Галька впивается в ноги, холодная и мокрая, но он не встает, пока Есан не тянет его вверх за нанизанные на китовий ус жемчужины, им же и подаренные. — Я уйду только тогда, когда ты споешь мне. *** Чонхо рядом с ним уже десятилетие, и на его шее — множество ожерелий. Есан перебирает их и то плачет, то смеется. Его губы всегда сухие, несмотря на высокую влажность во всем дворце, а глаза блестят слезами, даже когда он счастлив. У них не может быть детей, но Чонхо это не тревожит. Есан красив, и внутри, и снаружи, а месть может подождать до старости. Влюбить в себя последнего короля — все равно, что отрезать династию, и Чонхо может справиться с тем, что его сердце затрагивает этим тоже. Кожа Есана гладкая и холодная, но внутри он пылает. Чонхо разводит его бедра и двигается в такт дрожащим пальцам, сжимающим его ожерелье, тянущим на себя, оставляющим следы на горле. Короля не интересует ничье больше тело, но под Чонхо он вьется, выгибается, стонет, простыни свои покрывая слезами и семенем. Король — не дурак, и знает, что выбрал забвение. Он выбрал забвение задолго до того, как Чонхо впервые перед его глазами очутился. — Я хочу услышать твой настоящий голос, — просит Есан, но Чонхо мотает головой, сжимая его в объятиях. — Дай мне еще несколько лет, любовь моя, — врет он, забывая обо всем, что в этой жизни сделать обязан. В нем течет кровь сирен, и власть, которая есть у него, сильнее всего, чем человеческий мир может похвастаться. Но король пахнет смертью, морем, хвоей и немного — озоном, а Чонхо — эгоистичен и жаден, а еще знает, что жить они будут еще очень долго. Все препятствия на их пути оборачиваются новыми жемчужинами на его шее. Он будет с Есаном столько, сколько отмерено ему непозволительно долгой по человеческим меркам жизнью. Они должны были убить друг друга, но потом Есан ему улыбнулся. Может, дело и правда в том, что Чонхо не слышал, как они кричали.