Я знаю, с кем лучше всего расслабляться.

— Чат, не спим. У нас тут эксклюзив от самого Принца Монако, — Макс лениво откинулся на спинку геймерского кресла и сделал глоток энергетика. На экране его монитора развернулась вкладка YouTube.       Восемь тысяч пар глаз в трансляции смотрели на обложку нового клипа Леклера. «CLPoM», или как там его назвали. Макс фыркнул. Шарль неделю ныл ему в личку, что это слишком откровенно, что лейбл заставил его переснять половину сцен, и вообще просил просто пролистать ленту дальше. Но Макс был стримером с аудиторией, которой нужно было шоу. — Смотрите-смотрите, сейчас будет мясо, — ухмыльнулся Ферстаппен, нажимая на «плей».       Первые тридцать секунд всё шло нормально. Шарль сидел за белым роялем в полумраке студии, одетый в строгий костюм. Играл красиво, ничего не скажешь: пальцы порхали над клавишами. Чат спамил сердечками и капсом:

«НАШ ПРИНЦ»

«ТАЛАНТИЩЕ»

«100/10»

      А потом начался второй куплет.       Камера дала крупный план. Рука Шарля медленно скользила по черно-белым клавишам вверх, к микрофонной стойке. Он чуть прикусывал губу, а затем расстегивал верхние пуговицы белоснежной рубашки. Ткань расходилась, обнажая ключицы и верхнюю часть груди. Свет софитов падал так удачно, что каждая капля пота блестела на коже.       Макс сглотнул. В горле внезапно пересохло. — Нет, ну звук отлично сведен, конечно, — хрипло произнес он в микрофон, пытаясь сохранить привычный развязный тон. — Сразу видно, бабки лейбла отработаны.       Шарль на экране плавно опустился на колени перед роялем. Камера снимала его снизу вверх, искажая перспективу и делая фигуру нереально длинной. Шарль никогда не умел быть пошлым — вот в чем была главная подстава для психики Макса. В каждом его движении сквозила эта чертова мягкая застенчивость. Он выглядел абсолютно уязвимым, открытым и невыносимо нежным. Робкий мальчик из Монако, который стеснялся смотреть людям в глаза на пресс-конференциях, сейчас смотрел прямо в объектив своими огромными влажными глазами, и этот взгляд обещал зрителю все грехи мира. «Какого, блять, хуя, Шарль?» — промелькнуло в мыслях у Макса.       Внутренний голос орал благим матом. Внешне же Ферстаппен оставался ледяной статуей обычного геймера. Только плечи едва заметно напряглись.       На экране Шарль провел ладонью по своему животу, цепляя край ткани, и выгнулся в пояснице, запрокидывая голову. Это был кадр чистой воды провокации, снятый настолько эстетично, что цензура платформы до сих пор пропускала ролик без возрастных ограничений. Мягкий, добрый, вежливый Шарль выглядел как самое развратное существо на планете, и от этого контраста у Макса окончательно снесло крышу.       Резкая вспышка возбуждения ударила ниже пояса так внезапно, что Макс дернулся в кресле. — О, новый топ-донат! — мгновенно среагировал он, переводя блеск в глазах на оверлей уведомлений. — Спасибо большое, чувак. Да, я тоже считаю, что звукарь гений. Нет, мерча с голым Леклером пока нет, но идея годная, закину менеджеру.       Он говорил быстро, заполняя эфир бессмысленным трепом про настройки эквалайзера и спонсорские промокоды, пока внутри всё горело. Шарль в клипе томно облизывал губы, стоя под искусственным дождем в одной прилипшей к телу рубашке. Вода стекала по его шее, по выступающим позвонкам, скрывалась где-то под поясом кожаных брюк.       Макс почувствовал, как кровь пульсирует в висках. Перед восемью тысячами зрителей, которые строчили в чате фантазии о том, как бы они «отправили Принца в боксы на обслуживание», он медленно, стараясь не делать резких движений, опустил правую руку. Ту руку, которая обычно сжимала мышь так, что трещал пластик, теперь скрылась под столом.       Он оперся локтем о подлокотник, придвинулся ближе к столу, и слегка изменил позу, чтобы ткань спортивных штанов натянулась свободнее. Пальцы легли на твердый член, который требовал, чтобы Макс, блять, дотронулся до него.       Первое движение было осторожным, почти невесомым — просто поглаживание, попытка сбросить напряжение. Но Шарль на экране вдруг оказался совсем близко. Крупный план лица: намокшие пряди волос падают на лоб, ресницы дрожат, дыхание сбивается. И когда Шарль тихо простонал в микрофон ноту, переходящую в грудной стон, бедра Макса непроизвольно дернулись навстречу собственной ладони.       Пиздец… Пиздец! ПИЗДЕЦ.       Это был его лучший друг. Тот самый парень, который как-то пролил пиво на Максовскую игровую гарнитуру после вечеринки, извинялся полчаса и собственноручно её отмывал, потому что «Макс, она дорогая, я всё исправлю, только не злись». Тот, кто привозит горячий суп, когда Ферстаппен болеет и отказывается выходить из комнаты. Добрый, заботливый, мягкий Шарль.       И Макс дрочит на него в прямом эфире, пока тот даже не подозревает, что клип смотрят прямо сейчас. — Чатс, нормально по звуку? Так, секунду, фоновый шум какой-то, — пробормотал Макс осипшим голосом. Он щелкнул тумблером на микшере, заглушая собственный микрофон на пару секунд. Ровно столько времени хватило, чтобы сжать себя сквозь штаны крепкой хваткой, провести большим пальцем по влажной головке и судорожно выдохнуть носом. — …Ладно, показалось. Продолжаем. Вы видите эти скулы? Это макияж или я ошибаюсь? Я как будто порнуху смотрю, нет такого? — угарнул Макс.       Шарль на экране сменил локацию. Теперь он танцевал в узком коридоре, стены которого сходились клином. Из-за ракурса казалось, что он зажат в пространстве, пойман в ловушку.       Макс криво улыбнулся, мол «ну и жесть, какой кринж я смотрю», но сам незаметно сжал губы, чтобы не застонать вслух. Свободной левой рукой он листал чат, искал какую-то отборную чушь, надумывал найти адрес того, кто напишет «сейм». Его лицо оставалось маской профессионального шута: брови домиком, широкая наглая улыбка, показная самоуверенность. Никто из восьми тысяч не должен был догадаться, что правая рука двигается под столом в отчаянном, быстром темпе, догоняя ускорившийся бит трека.       Кульминация песни совпала с самым откровенным кадром: Шарль распластался на мокром стекле, размазывая по нему воду ладонями, глядя в камеру снизу вверх полным мольбы и желания взглядом.       Этого оказалось достаточно.       Бедра напряглись, чуть дрожа от разрядки. Он сделал вид, что уронил вещь со стола, которую не было видно в кадре, наклонился, беззвучно открывая рот в немом стоне, пока горячая волна судорогой прошла от паха до кончиков пальцев ног. Он поднял глаза на экран, не разгибаясь, чтобы было видно, что он «все еще ищет ту самую вещицу».       Несколько секунд он просто дышал, приходя в себя и слушая громкий стук собственного сердца в ушах. Под столом стало липко и мерзко. Штаны пропитались теплом. Макс медленно вытащил руку, брезгливо вытер её об себя и поправил одежду. Он глубоко вдохнул, возвращая себе настрой.       Макс щелкнул на «стоп», когда пошли титры с продакшеном. — Мда, нет, ну, нормально… Хорошо спел, годно свели, больше ничего сказать не могу, — откашлялся он, снова включая микрофон. Голос звучал ровно, разве что самую малость хрипло, но восемь тысяч дебилов списали бы это на усталость. — Короче, спасайте Принца. Давайте я вам ссылку закину, наставьте лайков, иначе лейбл заставит его снимать тиктоки с идиотскими трендами, а не вот это вот всё. Такой потенциал пропадает… Ладно, чат, давайте перерыв буквально на минуту, пойду покурю.       Он схватил мышь, уверенно кликнул, запуская заставку и плейлист на фон. «Пойду покурю» превратилось в «пойду сниму нахуй обконченные штаны и покурю».       Макс играл следующие три часа. Он шутил, матерился на тиммейтов и спорил с модераторами. Обычный вечер голландского стримера.       Только сидеть было до одури неудобно, а кожа бёдер до сих пор помнила фантомное тепло руки. Когда трансляция наконец завершилась, и кнопка Go Live погасла, Макс долго сидел в тишине съёмной квартиры, глядя в погасший монитор.       Через пять минут Шарль пришлет ему сообщение: Привет Ну как тебе? Только честно, это полный провал, да? Макс напишет в ответ: Не, хороший клип, честн Рубашку зря снял, выглядишь как шлюха, я любя :p А потом хлопнет бутылочку пива, чтобы хоть немного смыть вкус лжи и тяжелого, вязкого стыда.

***

      Кофейня на углу утопала в мягком утреннем солнце. Пахло свежей выпечкой, жжеными зернами и едва уловимым, сладковатым парфюмом Шарля — тем самым запахом уюта, к которому Макс привык за годы их дружбы.       Ферстаппен сидел напротив, тупо глядя в свою чашку эспрессо, и чувствовал себя так, словно вчера его переехал Ferrari и потом сдал назад. За рулем был Шарль.       В голове стоял густой белый шум. Восемь тысяч зрителей, сведенные судорогой пальцы под столом, горячая пульсация крови в ушах и этот чертов кадр: Шарль, распластанный по мокрому стеклу, с губами цвета спелой вишни. Это было наваждение. Грязное, животное, от которого до сих пор горчило во рту.       А сейчас перед ним сидел самый обычный Леклер.       Шарль увлеченно тыкал ложечкой в тирамису, смешивая маскарпоне с кофейным сиропом. На нем была простая черная футболка из мягкого хлопка, но поверх нее он зачем-то накинул расстегнутую льняную рубашку. И это сводило Макса с ума. — …короче, лейбл требует выпустить акустическую версию для радио, представляешь? — весело щебетал монегаск. — Я им говорю, что там басовая линия слишком тяжелая для формата FM, а они мне прислали какой-то референс Эда Ширана. Бред же полный. Ты чего молчишь? У тебя лицо такое, будто ты всю ночь играл в CS против читеров.       Макс моргнул, возвращаясь в реальность. Он не слышал ни слова про басовую линию. Его взгляд намертво прилип к V-образному вырезу рубашки. Ткань разошлась, когда Шарль потянулся за салфеткой, обнажая ключицы. Те самые ключицы, которые вчера блестели от искусственного дождя и студийного света. Только сегодня на них не было капель воды — только тонкая золотая цепочка с маленьким кулончиком, который качнулся, когда Шарль выпрямился.       Какого черта он надел эту полупрозрачную тряпку?       Под тонкой тканью проступали темные контуры сосков. Солнце падало сбоку, делая материал почти невесомым. Макс видел очертания груди своего друга — совершенно обычной груди человека, который один раз вечером плакал над паучком в ванной, потому что «он же живой, Макс, нельзя просто смыть его в канализацию, убери его аккуратно на салфетку и выстави на улицу!». Шарль, который неделю извинялся за то, что случайно напугал Сасси и Джимми… И тот самый парень, чей клип заставил Ферстаппена кончить в штаны.       Это какой-то бред. Сбой. Галлюцинация от недосыпа.       Макс потер переносицу большим и указательным пальцами, пытаясь стереть навязчивое изображение экрана монитора, наложившееся на живого человека. — Забей, — хрипло отозвался он, стараясь смотреть хотя бы на губы Шарля, а не ниже. Но глаза сами опускались вниз. — Нормально всё. Просто… не выспался.       Шарль тут же нахмурился, отложив ложку. В его огромных голубеньких глазах плеснуло искреннее беспокойство — то самое, которое бесило и одновременно обезоруживало. — Опять стримил до пяти? — мягко спросил он, наклоняясь чуть ближе через стол. От этого движения ворот рубашки снова колыхнулся. — Макс, ты выглядишь… не очень. Давай закажем тебе нормальный завтрак.       Он продолжал говорить что-то о пользе сложных углеводов и вреде энергетиков, протягивая руку через стол, чтобы забрать пустую чашку Макса.       Леклер наклонился вперед, опираясь локтем о столешницу, и Макс увидел четкую линию его ключиц, уходящую под ткань. Он представил вчерашнюю воду, скользящую по этой впадинке вниз, к грудной клетке. Во рту пересохло. Кровь ударила в пах тяжелой, болезненной волной. Штаны вдруг стали невыносимо тесными прямо посреди людной, залитой солнцем кофейни.       Макс резко сдвинулся вместе со стулом назад, разрывая дистанцию. Ножки стула мерзко скрипнули по кафелю. — Не надо, — отрезал он слишком резко. Чуть громче, чем следовало. Парочка за соседним столиком обернулась. — Закажи мне круассан. С шоколадом. И американо. Без сахара.       Шарль удивленно заморгал, слегка отшатнувшись от его тона. Обеспокоенность в его взгляде сменилась легкой обидой. — Ладно, — тихо сказал он. — Как скажешь.       Он достал телефон, чтобы сделать заказ, и экран ярко вспыхнул. Шарль щурится от света, привычно прикусывая нижнюю губу. Ту самую губу, которую он облизывал на отметке 2:14 в клипе, прежде чем начать петь припев.       Макс сцепил руки в замок между колен, пряча предательскую реакцию. Он смотрел на профиль друга, на тень от ресниц на его щеке, на расслабленную линию челюсти и думал только об одном: если Шарль сейчас посмотрит на него, он увидит всё. Весь вчерашний позор. Всё это написано у Макса на лице красными буквами высотой в метр.       Но Шарль был слишком занят выбором размера круассана в приложении кафе. Для него вчерашний день закончился ровно тогда, когда режиссер крикнул «Снято!». Для него это был просто рабочий проект. Красивый видеоряд, хороший монтаж, удачный ракурс.       Для Макса это был фильм ужасов, где главным монстром оказался его собственный лучший друг. И чудовище никуда не исчезло. Оно сидело прямо здесь, мешало сахар бумажным пакетиком и жаловалось на жадность лейбла, абсолютно не подозревая, что человек напротив мысленно трахает его прямо на этом плетеном кресле. — Слушай, — Шарль наконец отложил телефон. Обида в его глазах почти исчезла, сменившись привычной мягкой решимостью друга, который твердо вознамерился спасти утопающего. Он подался вперед, опираясь локтями о столик, и снова — этот чертов вырез рубашки разошелся ровно настолько, чтобы обнажить тонкую кость ключицы. — Ты занят сегодня вечером?       Макс с трудом перевел взгляд выше, на лицо монегаска. — Тебе надо проветриться, — продолжил Шарль тоном лечащего врача. — Раз уж ты так против нормальной еды и здорового сна, давай просто нажремся где-нибудь, где нас не узнают за две секунды. Я знаю один бар, там делают отвратительный джин-тоник. Хочешь?       Шарль улыбнулся своей привычной, чуть виноватой улыбкой. И Макс услышал собственный голос: — Поехали.       Он сам не понял, как согласился. Слово вырвалось раньше, чем мозг успел обработать угрозу: темнота, алкоголь, громкая музыка и Шарль Леклер в радиусе полутора метров. Это конченный идиотизм. Ему нужно было закрыться в звукоизолированной студии, принять ледяной душ и смотреть документалки про котят или акул до полного отключения сознания. Но вместо этого Ферстаппен уже лез во внутренний карман джинс за бумажником.       Бар встретил их промозглым ветром и красивой вывеской. Внутри пахло дешевым табаком, алкоголем и чужими духами. Бас пробивал грудную клетку еще на входе. Здесь действительно было темно — только синие и фиолетовые вспышки стробоскопов резали густой воздух, превращая толпу в набор дергающихся теней.       Первые полчаса Макс честно пытался пить. Джин оказался не просто отвратительным, а химическим, но жжение в горле хоть немного отвлекало от пульсирующего желания убить кого-нибудь или трахнуть что-нибудь. Он сидел на высоком барном стуле, сгорбившись над стойкой, пока Шарль крутился рядом, пытаясь перекричать музыку и рассказать какую-то историю про Лео. А потом Леклер поставил недопитый стакан на стойку и потащил их на танцпол.       Макс хотел отказаться. Хотел мертвой хваткой вцепиться в столешницу. Но Шарль уже схватил его за запястье — ладонь была теплой и сухой — и потянул за собой прямо в центр зала, где бесновалась плотная масса тел.       Вспышка света. Еще одна.       Шарль отпустил его руку, едва они оказались в эпицентре толпы, но Макс продолжал видеть его периферийным зрением. Сначала монегаск двигался скованно, переминаясь с ноги на ногу, явно стесняясь собственных движений. Обычный Шарль. Тот самый, что краснел, когда официант случайно задерживался у столика дольше, чем должен был, пока он решал: лавандовый раф или шоколадный мокко.       Но затем диджей сменил трек. Ритм стал тяжелее, агрессивнее.       Алкоголь мягко ударил монегаску в голову. Его плечи расслабились. Спина выгнулась с какой-то хищной пластикой. Шарль запрокинул голову навстречу фиолетовому лучу прожектора, закрывая глаза, и провел языком по верхней губе.

Fucking Леклер.

      Толпа поглотила его. Светодиодные палочки взмыли вверх, освещая хаос из мокрых от пота лиц, но Макс видел только одно. Шарль растворился в басах. Движения стали рваными, широкими, абсолютно развязными. Его льняная рубашка давно промокла насквозь, прилипнув к телу и окончательно перестав быть преградой. Под ней четко обрисовывались мышцы пресса, ходящие ходуном от каждого движения.       Макс стоял как вкопанный, прислонившись спиной к холодной металлической опоре ограждения диджейской стойки. Он даже не пытался притворяться, что танцует. Он просто смотрел на это зрелище, чувствуя, как низ живота снова начинает туго скручиваться в раскаленный узел.       Вот Шарль проводит обеими руками по своим волосам, отбрасывая влажные пряди назад. Вот он поворачивается к Максу вполоборота, находит его взглядом через стробоскопическую тьму и медленно, вызывающе ухмыляется — дерзко, пьяно, совершенно не похоже на того парня утром.       Как? Как он может существовать в двух таких полярных состояниях?       Днем Шарль переживал, что забыл долить воды кошкам Макса, пока тот был на записи подкаста. Шарль аккуратно собирал крошки круассана со стола салфеткой, потому что «не люблю грязь, это некрасиво». Шарль смущенно отводил глаза, если разговор заходил ниже пояса.       А ночью этот же мальчик стоит посреди кислотного ада, извивается в руках незнакомых людей, которые прижимаются к нему сзади, спасаясь от давки, и выглядит как самая дорогая шлюха в Монте-Карло.       Макс сжимает пластиковый стаканчик с остатками джина так сильно, что тот жалобно хрустит. Это невыносимо. Этот контраст разрывает его изнутри. Невозможно хотеть человека так мучительно, грязно и всепоглощающе, когда знаешь, что завтра утром этот человек будет дуть на твой горячий кофе, чтобы ты не обжегся, и ворчать, что «ты тратишь слишком много денег на игрушки, Макс».       Макс оттолкнулся от опоры. Толпа сомкнулась вокруг него, жаркая, потная. Он двинулся вперед, раздвигая плечами танцующих, сокращая дистанцию. Прямо к этому невозможному, сводящему с ума созданию, которое умудрялось быть одновременно святым и дьяволом в одном лице.       Он сделал шаг вперед, вклиниваясь прямо между Шарлем и каким-то высоким парнем в кожаной куртке, который слишком близко прижимался к монегаску сзади. Встал вплотную, впечатывая грудь в спину Леклера, отрезая его от всего остального мира.       Шарль вздрогнул от неожиданности, обернулся через плечо, и пьяная ухмылка на его губах стала еще шире. В свете блеснули зубы. Вместо того чтобы возмутиться или оттолкнуть, он просто потерся поясницей о бедро Макса и что-то восторженно проорал ему на ухо — слов не было слышно за грохотом сабвуферов, только вибрация голоса по грудной клетке.       Это стало последней каплей. Макс больше не мог выносить этот цирк. Этот чертов диссонанс: застенчивый парень, который вчера рыдал над мертвым пауком, а сегодня извивается под бит так, будто снимается в порно категории «hard».

Да пошли вы, блять, все разом нахуй.

      Ферстаппен просто сдался. Отдался этому порыву, позволяя похоти взять верх над разумом. Его руки легли на талию Шарля сами собой — жестко, собственнически, совсем не по-дружески. Пальцы впились в ткань мокрой рубашки, чувствуя под ней горячую кожу и дрожь мышц.       Он дернул Леклера на себя. Шарль послушно упал спиной назад прямо на Макса, рассмеявшись. Теперь они стояли спина к груди, единым пульсирующим организмом посреди ревущей толпы.       Макс скользнул ладонями выше. С пояса на ребра, обводя каждое прикосновением. Затем — на плечи, сжимая их, контролируя каждый наклон тела Шарля в такт музыке. Макс развернул его лицом к себе одним резким рывком. Лицо Шарля оказалось пугающе близко. Так близко, что Макс видел каждую влажную ресницу. Монегаск тяжело дышал открытым ртом, улыбаясь, глаза казались абсолютно черными. Он положил руку на шею Шарля, притягивая его еще ближе, пока их лбы не соприкоснулись. Горячая кожа к горячей коже.       Макс чувствовал смесь дорогого парфюма, сигаретного дыма чужой толпы и чистого пота. Он медленно повел рукой вверх по влажной шее, зарываясь пальцами в липкие от испарины волосы на затылке, заставляя Шарля запрокинуть голову и подставить кадык.       Шарль был счастлив. Ему было адски хорошо, жарко и весело. Он плавился в руках Макса. Никакой робости, никакой вежливой сдержанности не осталось и в помине. Остался только дикий, развязный звереныш, который сам терся об Макса, цепляясь руками за широкие плечи голландца, оставляя на черной футболке влажные следы своих ладоней.       Шарль был похож на него в клипе...       Вспышка стробоскопа выхватила из темноты лицо монегаска: прилипшие ко лбу пряди, искусанные губы, расширенные до краев радужки зрачки. Мокрый, красивый, такой развязный. Это была та самая эстетика абсолютной уязвимости, которую режиссер поймал вчера на камеру.       Макс не выдержит. Если он сейчас снова прижмется к нему вплотную, если позволит этому ритму возобновиться — они окажутся либо в полицейском участке за непристойное поведение, либо трахнут друг друга прямо на этом грязном танцполе на глазах у изумленной молодежи. — Тише, — хрипло выдохнул Макс Шарлю в висок, продолжая удерживать его бедра на расстоянии.       Шарля все устроило. Алкоголь стер тревожность, оставив после себя лишь чистое, незамутненное обожание. Ему нравилось чувствовать контроль Макса, нравилось быть зафиксированным в этих жестких руках. Макс мягко, аккуратно положил вторую руку на шею Шарля, поглаживая большим пальцем выбритую линию челюсти. Никаких резких движений. Никакой агрессии. Только глухая, звенящая потребность, которая требовала выхода немедленно. — Поехали домой, — произнес он очень тихо, почти касаясь губами уха Шарля, чтобы тот услышал его сквозь гул сабвуферов. Голос звучал низко, опасно, без капли обычной стримерской бравады. — Я хочу продолжить это там. Наедине.       Шарль медленно кивнул, облизывая пересохшие губы. Граммов семьдесят джина на голодный желудок ударили в голову, сняли тормоза, подарили эту восхитительную легкость в теле, но голова работала четко. Он адекватен, он здраво и спокойно соображает. Макс тоже не пьяный. Он собран, контролирует каждый свой вздох. Легкое алкогольное тепло в венах только обострило восприятие, сделав кожу Шарля под пальцами невыносимо чувствительной точкой притяжения. — Хорошо, — так же тихо ответил Шарль. Его голос слегка сел, стал ниже обычного, приобретя бархатную, порочную глубину. — Поехали.       Он выпустил талию монегаска, взял его за запястье и начал уверенно, раздвигая плечами беснующуюся толпу, прокладывать путь к выходу. Шарль шел следом, сжимая его ладонь в ответ, и улыбался — счастливо, предвкушающе, зная, что сегодняшний вечер закончится далеко не танцами.       Холодный ночной воздух ударил по разгоряченной коже, стоило им вывалиться из дверей клуба. Грохот басов отрезало тяжелой железной створкой, и на секунду в ушах зазвенело от тишины. Мимо проносились редкие машины, отражаясь неоновыми бликами в мокром асфальте.       Шарль первым добрел до каменной ограды парковки, тяжело оперся о нее поясницей и запрокинул голову к черному небу, закрывая глаза. Он глубоко втянул носом чистую прохладу, пытаясь проветрить забитые запахом чужого пота легкие.       Макс подошел спустя пару секунд. Достал из кармана помятую пачку сигарет, вытряхнул одну зубами и прикурил. Пламя зажигалки на мгновение подсветило его лицо снизу, делая черты хищными и резкими. Глубокая затяжка — и серый дым растворился в темноте.       Они стояли близко, но не соприкасались плечами. Ферстаппен упирался локтями в холодную ограду, скрещивая руки на груди. Он стоял вполоборота и смотрел на Шарля с таким откровенным, тяжелым вожделением, что монегаску казалось, будто под этим взглядом кожа начинает плавиться.       Взгляд мужчины, который только что едва удержался от того, чтобы нагнуть лучшего друга прямо у диджейского пульта. Макс медленно выпускал дым через нос, не отрывая глаз от лица Леклера. Он сканировал каждую деталь: как Шарль нервно облизывает нижнюю губу, как часто вздымается его грудь под рубашкой. — Твою же мать… — тихо, почти беззвучно выдохнул Макс вместе с очередным облачком дыма.       Шарль тоже смотрел. Прямо, без стыда, встречая тяжелую темноту голландца своим собственным спокойствием. В руке монегаск держал электронку, предпочитая сладковатую химическую клубнику горечи от чистого табака. Он сделал долгую, тягучую затяжку. Пар вырвался из его рта плотным белым облаком, подсвеченным уличным фонарем.       Как ему это удается? Только что он был развязным животным на танцполе, терся о Макса так, что сводило яйца. А теперь стоит, прислонившись к забору, смотрит своими огромными оленьими глазами, посасывает свою дудку и выглядит при этом абсолютно невинным. Чуть растрепанным, чуть пьяным, но совершенно чистым. Хотелось одновременно встряхнуть его за плечи до хруста костей и целовать эти искусанные губы до крови, пока он снова не начнет задыхаться и стонать.       Шарль выдержал этот тяжелый взгляд несколько секунд, а затем уголки его губ дрогнули в едва заметной, понимающей усмешке. Он знал. Прекрасно понимал, что творится в голове у голландца прямо сейчас. И судя по тому, как расслабленно он перекатил голову, подставляя шею ветру, его это более чем устраивало.       Макс докурил сигарету до фильтра, обжигая пальцы, щелчком отправил окурок в сторону урны и выпрямился. Пространство между ними стало невыносимым. — Такси будет через три минуты, — хрипло сказал он, засовывая руки в карманы джинсовки, чтобы скрыть натянувшуюся ткань. — Пойдем к дороге.       Шарль кивнул, последний раз затягиваясь сладким паром, и оттолкнулся от ограды. Когда они пошли к проезжей части, их плечи наконец случайно соприкоснулись. Шарль тут же прижался теснее, находя ритм шага Макса, и положил свою ладонь на изгиб его локтя. Просто легкий контакт. Дружеский.       Шарль первым скользнул на заднее сиденье, устроившись у самого окна. Он отвернулся к темному стеклу, прижавшись лбом к прохладной поверхности. В отражении мелькали редкие огни заправок, выхватывая его профиль: искусанные губы все еще хранили вкус сладкого пара, а волосы окончательно потеряли форму из-за пота.       Макс сел следом, захлопнув дверь чуть резче, чем следовало. Пространство салона мгновенно стало тесным, сдавленным. Он нервно откинулся на подголовник, закрыв глаза и пытаясь выровнять дыхание. Сердце до сих пор колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в висках. Джинсы терли возбужденную плоть. Хотелось расстегнуть ширинку прямо здесь, под равнодушным взглядом таксиста в зеркале заднего вида, просто чтобы избавиться от этого мучительного давления.       Тишину нарушал только мерный шелест дворников по мокрому асфальту и тихое гудение мотора.       Шарль пошевелился. Его ладонь легла Максу на правое колено. Неторопливо, не агрессивно. Мягко, почти невесомо. Пальцы сжали сустав сквозь джинсу, поглаживая круговыми движениями, медленно смещаясь выше, к внутренней стороне бедра. Всего в паре сантиметров от того места, где бугрилась ткань. — Ты понимаешь, что ты делаешь? — голос Макса прозвучал глухо. Он повернул голову к Шарлю. В полумраке салона белки его глаз фосфоресцировали, а зрачки снова занимали всю радужку.       Шарль не убрал руку. Наоборот, пальцы чуть сильнее впились в мышцу бедра голландца. Он выдержал этот тяжелый, испепеляющий взгляд пару секунд, наслаждаясь абсолютной властью над ситуацией, а потом плавно развернулся к нему лицом. В тусклом свете лицо монегаска казалось нереально красивым. И абсолютно трезвым. Хмель слетел с него вместе с клубным угаром, оставив после себя лишь чистое, незамутненное желание. — А ты? — тихо спросил Шарль. Его губы растянулись в медленной, хитрой улыбке. Голос звучал низко, с легкой хрипотцой от недавнего крика в толпе. Он чуть склонил голову набок, глядя на Макса. — Я хотя бы честен. Моя рука лежит практически на твоем члене, Макс. Как думаешь, что я делаю?       Воздух в салоне стал густым, тяжелым, им было невозможно дышать. Таксист включил поворотник, машину качнуло, и ладонь Шарля слегка проскользнула вверх. Совсем немного. Но этого хватило, чтобы Макс инстинктивно дернул бедрами навстречу этому движению, непроизвольно насаживаясь на собственные штаны и едва слышно, жалко всхлипнув носом.       Улыбка Шарля стала шире. Он наклонился ближе, сокращая расстояние между их лицами до минимума, так что Макс почувствовал тепло его дыхания на своей щеке. — Расслабься, Принц Монако никуда не торопится, — прошептал он прямо в приоткрытые губы Макса. — Мы уже почти дома. Просто дай потрогать.       Макс думал, что сейчас либо выпрыгнет из окна движущегося такси на скорости восемьдесят километров в час, либо просто не сдержится — и плевать на водителя-бедолагу.       Ладонь Шарля продолжала свою медленную, методичную пытку. Пальцы монегаска чертили невидимые узоры по внутренней стороне его бедра, каждый раз останавливаясь за миллиметр до того места, где эрекция натягивала ткань. Каждый толчок машины на стыках плитки отзывался мучительным спазмом внизу живота. Ферстаппен сцепил зубы так сильно, что свело челюсть, и смотрел строго перед собой, на затылок таксиста, пытаясь отвлечься. Лишь бы не смотреть вниз, на руку Шарля. Лишь бы не видеть эту ухмылку.       Когда машина клюнула носом, притормаживая у знакомой многоэтажки, Макс сунул водителю купюру, даже не глядя на сдачу, и вывалился из салона первым.       Шарль вышел следом. Ветер тут же подхватил полы рубашки. Он больше не улыбался той хитрой, провокационной лисой. Теперь он выглядел абсолютно спокойным, почти сонным, но от этого взгляда внутри Макса всё переворачивалось. Монегаск подошел вплотную, вторгаясь в личное пространство, и мягко, но настойчиво перехватил ладонь голландца, переплетая их пальцы. Без слов.       Они вошли в квартиру. Тишина бетонных стен после грохота клуба оглушала. Шарль сам вел его внутрь — уверенно переступал порог, тянул Макса за собой в полумрак гостиной, словно это была его собственная квартира.       Ферстаппен вырвал руку, как только щелкнул замок входной двери. Ему нужен был хоть какой-то барьер между ними. Он прошел на кухню, рывком открыл стеклянную дверцу навесного шкафчика и достал тяжелую бутылку виски. Он сорвал крышку зубами и сделал долгий, обжигающий глоток прямо из горла. Спирт огнем прокатился по пищеводу, немного сбивая градус напряжения в паху.       Шарль бесшумно возник рядом, забрал бутылку из ослабевших пальцев Макса. Отпил тоже — глубоко, запрокинув голову точь-в-точь как тогда, на танцполе, подставляя бледное горло свету кухонной лампы. Вернул виски обратно.       Терпение лопнуло ровно в тот момент, когда Макс со стуком поставил тару в темное нутро шкафа и повернулся.

      He just died and rose again.

      Умер. На секунду сердце пропустило удар и замерло, потому что мозг отказался обрабатывать визуальную информацию. А потом воскрес, залитый адреналином по самую макушку.       Шарль сидел на столешнице прямо напротив него. Забрался туда с кошачьей грацией, совершенно не заботясь о том, как высоко задралась ткань штанов. Его ноги были широко разведены в стороны, колени торчали вверх, а ступни упирались в нижние фасады гарнитура. Позади, в обе руки, он вцепился в край гранитной поверхности, выгнув спину идеальным, хищным образом. Рубашка съехала по плечам, открывая впалый живот. Он сидел там, открытый, уязвимый и невыносимо развратный, положив подбородок себе на ключицу, и смотрел на Макса снизу вверх. Взгляд тяжелый, выжидающий.       Макс оперся руками о стол по обе стороны от коленей Шарля, наклоняясь вперед, нависая над ним. Их лица оказались на одном уровне. — Ты уверен? — голос Макса звучал низко.       Шарль медленно моргнул. Улыбнулся уголком рта — нежно, понимающе, чуть грустно, будто жалея Макса за то, что тому вообще приходится спрашивать. И вместо ответа качнул бедрами навстречу, намеренно, демонстративно потеревшись твердой плотью сквозь грубую ткань о пряжку ремня голландца.       Макс уткнулся лбом в его плечо, тяжело дыша открытым ртом. Его ладони лежали на талии монегаска. Пальцы нервно поглаживали горячую кожу над поясом джинсов, то впиваясь ногтями до легкой боли, то расслабляясь, словно Макс пытался запомнить очертания этих костей тактильно. — Что, мать твою, происходит у тебя в голове? — голос голландца звучал глухо и потерянно, вибрируя где-то в грудной клетке Шарля. — Как ты можешь быть таким разным? Днем ты краснеешь от слова «член», а ночью танцуешь так, что у меня глаза вытекают. Кто из них настоящий?       Шарль медленно запустил пальцы в густые волосы Макса, пропуская пряди сквозь ладонь. — Я просто умею хорошо расслабляться, — тихо ответил Леклер. Его губы касались макушки Макса при каждом слове, посылая мурашки вдоль позвоночника голландца. Голос был мягким, бархатным, лишенным всякого вызова. Абсолютно честным. — Когда я за рулем или записываю альбом, мне нужен контроль. Каждая секунда должна быть выверена. Но когда тормоза отпускает… — он сделал паузу, чуть сжимая волосы Макса на затылке, заставляя того поднять голову и посмотреть ему в глаза. — Я знаю с кем это лучше всего делать, Макс.

Oh, my God…

      Эти слова ударили Ферстаппена под дых сильнее, чем любой алкоголь или танец. Вся агрессия, всё желание доминировать, вся эта звериная похоть, которая кипела в нем последние два часа, мгновенно растворилась без остатка. Осталась только оглушающая, абсолютная нежность и чувство собственничества такой силы, что сводило скулы.       Их взгляды встретились вплотную. В глазах Шарля плескалось тихое обожание. Никакой игры. Никаких провокаций. Только доверие. Он доверчиво прижимался к нему после того, как полчаса изображал порнозвезду мирового уровня.       Макс просто принадлежал ему сейчас. Полностью. Сказал бы Шарль Максу спрыгнуть с крыши прямо сейчас — Макс бы сделал это с разбега. Не задумываясь ни на секунду. Он бы умер за него, убил бы за него, встал бы перед ним на колени посреди этой кухни, если бы Шарль попросил об этом. Макс оторвался от его шеи, тяжело сглатывая. Он посмотрел на Шарля снизу вверх и увидел ту самую мягкую, открытую улыбку. — Иди сюда, — хрипло выдохнул Ферстаппен.       Он подхватил монегаска под бедра. Максу было немного сложно чисто физически взять Шарля на руки из-за их одинакового роста и комплекции — они оба были высокими, жилистыми, а не хрупкими балеринами. Пришлось напрячь спину, чуть присесть, перехватить удобнее тяжелый вес чужого тела. Но он справился.       Шарль рефлекторно обхватил его ногами за талию, сцепив лодыжки замком где-то на пояснице голландца. Руки обвили шею Макса, притягивая лицо ближе.       Макс наконец-то поцеловал его.       Ферстаппен просто врезался своими губами в губы Шарля, сминая их жестким, требовательным давлением. Никакой сраной романтики — только языки, сталкивающиеся друг с другом, влажные звуки соприкосновения и тяжелое дыхание через нос. Язык Макса грубо вторгся в чужой рот, пробуя на вкус остатки сладкого пара электронки и алкоголь.       Шарль ответил с той же жадностью. Он выгнулся дугой прямо на руках Макса, прижимаясь так тесно, как позволяла геометрия человеческого тела, насаживаясь пахом на напряженный пресс голландца. Его пальцы впились Максу в волосы на затылке, удерживая голову на месте, пока он сам вылизывал его рот изнутри — глубоко, собственнически, совершенно потеряв всякий стыд.       Макс сделал шаг назад, чтобы не впечатать друга спиной в кухонную столешницу, развернулся, чудом сохраняя равновесие с почти семидесятью килограммами живого веса, повисшими на нем, и понес этот драгоценный груз через темный коридор. Он отнес его в спальню. Дверь открылась от толчка плечом и глухо ударилась о стену. Шарль оторвался от его губ лишь на секунду, чтобы судорожно втянуть воздух, глядя на Макса, прежде чем снова притянуть его к себе для очередного поцелуя.       Они рухнули на кровать. Шарль запрокинул голову, подставляя кадык укусам Макса. Его руки лихорадочно скользили по спине голландца: под футболку, царапая лопатки ногтями, затем вниз, за пояс штанов, впиваясь в ягодицы. Он двигался хаотично, пытаясь одновременно притянуть Макса еще ближе и потереться об него пахом.       Ферстаппен оторвался от его шеи только для того, чтобы судорожно стащить через голову свою мокрую, пропахшую клубом футболку и швырнуть ее куда-то на пол. Шарль тут же потянулся к пряжке его ремня, но Макс перехватил тонкие запястья монегаска одной рукой и прижал их над головой. — Как ты хочешь? — выдавил из себя Макс прямо ему в губы. Голос звучал низко, срываясь на хрип.       Шарль замер на секунду, тяжело дыша. Затем медленно моргнул, фокусируя взгляд затуманенных глаз на лице Макса. Хитрая улыбка, которую он репетировал перед зеркалом для клипов, вернулась — ленивая, абсолютно уверенная в своей власти. Он не стал говорить «возьми меня» или «я хочу тебя». Вместо этого он просто качнул бедрами вверх — сильно, намеренно, точно в промежность Макса. — Побудь сегодня… хорошим мальчиком, — прошептал Шарль, едва касаясь губами уголка рта Ферстаппена. — Я хочу видеть твое лицо. Хорошим мальчиком... сукаблятьнахуй. Хорошим мальчиком. От этой фразы кровь ударила в член с такой силой, что стало больно дышать. Он открыл глаза, встречая спокойный, выжидающий взгляд Леклера, кивнул — коротко, рвано.       Макс сел на пятки между его ног. Руки дрожали мелко, нервно, когда он наконец расстегнул ширинку собственных джинсов, освобождая болезненно твердую плоть. Холодный воздух спальни коснулся влажной кожи, вызывая новый спазм внизу живота. Шарль мягко, но настойчиво надавил ладонями на плечи Макса. — Сюда, — выдохнул он прямо в губы голландца, кивая на массивное деревянное изголовье кровати.       Макс подчинился без единого звука. Он послушно сполз чуть ниже по скользким простыням и откинулся спиной на подушки, тяжело дыша ртом. Он выглядел абсолютно разбитым, взъерошенным и совершенно одурманенным происходящим.       Шарль не дал ему времени опомниться. Он оседлал Макса одним плавным движением, перекидывая ногу через его бедра. Вес монегаска оказался приятным, тяжелым, прижимающим Ферстаппена к матрасу. Шарль устроился сверху; плотный контакт горячей кожи о кожу заставил обоих судорожно втянуть воздух сквозь зубы.       Теперь они поменялись ролями. Макс смотрел на него снизу вверх, и этот ракурс окончательно лишал его рассудка.       Взгляд голландца был расфокусированным, стеклянным. В темных глазах плескалось чистое, незамутненное обожание вперемешку. Свет падал на влажные пряди Шарля, делая их серебряными; приоткрытые, искусанные, блестящие от слюны губы. Маленький принц забрался на свой трон, и Макс готов был лежать у этих ног вечность, лишь бы смотреть на него вот так — задрав голову, полностью покоренный.       Шарль почувствовал эту волну абсолютной преданности физически. Монегаск положил ладони на широкие плечи Макса — сначала просто для опоры, чувствуя, как напряжены стальные мышцы трапеций под его пальцами. Затем пальцы зарылись в жесткие волосы на затылке Ферстаппена. Он собрал темные пряди в кулак, оттягивая голову Макса назад, вынуждая того выгнуть шею. Шарль запустил вторую руку под макушку, массируя кожу короткими, уверенными движениями, а затем снова сжал кулак, удерживая голландца на месте. — Макс, — прошептал Шарль, наклоняясь еще ближе. — Смотри на меня. Не закрывай глаза. Я хочу, чтобы ты запомнил это, когда будешь кончать.       Макс издал низкий, рваный звук между стоном и всхлипом. Руки сомкнулись на талии Леклера стальной хваткой, притягивая его еще ближе, впечатывая твердые члены друг друга. Расфокусированный взгляд метался от глаз Шарля к его рту и обратно, полный такого неприкрытого, собачьего обожания, что у монегаска перехватило дыхание.       Макс бездумно начал целовать все, что видел перед собой. Он чувственно целовал шею, плечи, ключицы, грудь, пока Шарль вжимался в него и сжимал волосы. — Я же говорил, что знаю, с кем лучше всего расслабляться.       Шарль взял чужой член и слегка приподнялся, оперевшись рукой в грудь Макса. Во влажную нерастянутую дырку погрузилась головка, а следом и вся длина. Шарль уронил голову вниз в немом стоне, тяжело и рвано дыша, на пробу двигая бедрами снизу вверх и обратно. Макс сел устойчивее, почти в голос простонав от того, насколько Шарль узкий. Он вцепился пальцами в его ляжки, поглаживая их следом. Шарль скользнул подушечками пальцев по лбу Макса, зарываясь в пряди, заставив его посмотреть прямо в глаза. Леклер улыбнулся, томно глядя на голландца. Он начал медленно двигаться, не давая Максу отвернуться от себя. Черт. Блять. Макс готов был кончить прямо сейчас, но резкие толчки слегка заземляли его.       Шарль двигался рвано, но этого хватало, чтобы задыхаться и судорожно цепляться за его ноги и талию. Шлепки влажной кожи о кожу и сбитое дыхание обоих наполняли тишину. Макс взял его член в руку, когда почувствовал, что сам близок к разрядке. От прыжков Шарль сам толкался ему в кулак, отчего движения становились еще рванее, сильнее и быстрее. Двойная стимуляция выбивала из Шарля скулящие стоны.       Шарль кончил первым, хмурясь и опуская голову от внезапного напряжения во всем теле, добивая в себя пару толчков, после чего Макс закусил губу, слегка жмурясь, и кончил с задушенными стонами. Макс провел рукой по потной груди, скользнул к ягодицам Шарля, мягко погладив их, давая успокоиться после чувствительного оргазма. Шарль соскользнул с обмякшего члена и прогнулся, привстав сильнее. Сперма вытекла парой вязких струек меж ягодиц, капая с бедер на живот Макса, растекаясь там же, где были капли семени Шарля. Шарль дотянулся до салфеток, стоящих на тумбочке недалеко. — Тихо, дай я... уберу всё, — он закрыл глаза Максу рукой, подтираясь, натягивая одной рукой белье. Скомкал бумагу в кулак, выхватил еще парочку, протер чужой живот и слез на дрожащих ногах, выкинув салфетки на кухне.       Макс за это время дрожащими руками натянул боксеры обратно, восстанавливая дыхание, пока Шарль не забрался обратно.       Ферстаппен выглядел просто уничтоженным. Взгляд пустой и уставший, но намертво прикованный к лицу Шарля. Рот приоткрыт, губы распухшие, кадык дергается в попытках сглотнуть. Макс наслаждался тем, что видел перед собой. Каждая чертова деталь отпечатывалась на сетчатке: то, как вздымается грудь Леклера, как поблескивают зубы в этой самодовольной ухмылке.       Он смотрел. Не мог не смотреть. Оргазм вымыл из него все силы до последней капли, оставив после себя лишь звон в ушах и приятную, ватную пустоту в голове. Он сидел полуразвалившись, опираясь на дрожащие руки, которые едва удерживали вес его собственного обмякшего тела.       Шарль чувствовал этот тяжелый, обожающий взгляд всем телом. Ему нравилось быть сверху. Нравилось видеть его таким — распластанным, послушным, принадлежащим ему целиком. Леклер протянул руку и похлопал открытой ладонью его по щеке. Сначала легонько, почти игриво, затем чуть сильнее, заставляя голову голландца безвольно качнуться вслед за ударом. Он сжал щеки Макса рукой, собирая кожу в складки, немного потряс тяжелую голову из стороны в сторону. — Ты как? Всё хорошо? — тихо мурлыкнул Шарль, улыбнувшись и наклонившись еще ниже.       Макс издал звук где-то в груди — нечто среднее между стоном и согласным мычанием. Ресницы дрогнули, опускаясь и снова поднимаясь. Медленно, заторможенно.       Шарль мазнул поцелуем по его губам. Влажным, коротким соприкосновением. А затем выпрямился, отпустил лицо Макса и покровительственно, совсем по-хозяйски потрепал его по волосам — точно так же треплют за ухом крупную, преданную собаку, которая хорошо выполнила команду.

Максу нравилось.

      От этого простого, снисходительного жеста внизу живота снова начало сладко и тягуче занывать. Он закрыл глаза, полностью отдаваясь этому ощущению абсолютной принадлежности, позволяя Шарлю гладить себя по голове, пока он продолжал сидеть на нем верхом.