Последняя попытка

В медблоке было отвратительно светло. От этого всё выглядело хуже: кровь на руке Криса, её пальцы на его запястье, напряжение в его плечах, её собственное лицо в отражении стеклянного шкафа. Слишком спокойное для женщины, которую минуту назад застали в чужом прошлом. Крис сел на кушетку без приказа. Это уже было новым. Год назад он бы стоял из принципа, пока она не сорвётся. Теперь просто сел, положил разбитую руку на колено и смотрел, как она достаёт антисептик. Костяшки он содрал прилично. Грейс обработала молча. Кровь смывалась плохо, забивалась в мелкие трещины кожи. Рука у него была большая, горячая, сильная. Ещё молодая по коже, уже взрослая по шрамам. Она держала её профессионально, но тело помнило: этой рукой он стирал кровь с её щеки; этой рукой прижимал её к мату; этой рукой только что ударил стену, потому что не имел права ударить никого другого. — Ты понимаешь, насколько это глупо? — спросила она. Крис смотрел на её склонённую голову. — Да. — Тогда зачем? — Потому что иначе сказал бы хуже. Она подняла глаза. — Хуже, чем уже сказал? — Да. Ответ был честным. Грейс сильнее сжала его запястье, чтобы он не дёрнулся, и промокнула рану. Крис даже не поморщился. В этом тоже было раздражающее: боль он переносил хорошо. Красиво. Как будто тело создано было именно для того, чтобы выдерживать лишнее. — Ты не имеешь права ревновать меня к Леону. Он усмехнулся. — Знаю. — И всё равно ревнуешь. — Да. Она замерла на секунду. Крис продолжил уже тише: — Я не горжусь этим. Если вам нужен правильный ответ, я могу его сказать. Что я ваш подчинённый, что вы мой куратор, что Кеннеди — отдельная история, что моё мнение никого не интересует. Всё это правда. Только внутри от неё ничего не меняется. Грейс отпустила его руку и взяла бинт. — Внутри не всегда должно становиться легче. — У вас тоже? Она посмотрела на него резко. Он не отвёл глаз. В нём уже не было мальчишеской злости. Только прямое, тяжёлое чувство, слишком большое для его возраста и слишком плохо спрятанное для её спокойствия. — Ты хочешь поговорить обо мне или о своей разбитой руке? — О вас. — А я нет. — Потому что я прав? Грейс усмехнулась сухо. — Потому что ты двадцатидвухлетний агент с дисциплинарным взысканием, разбитой рукой и опасной привычкой считать любую свою эмоцию поводом для прорыва. Крис чуть наклонился вперёд. — Я год учился не прорываться. — Плохо выучил. — Нет. Хорошо. Иначе я бы сейчас целовал вас, а не сидел с разбитой рукой. Тишина стала плотной и грязной. Грейс не шевельнулась. Крис тоже. Слова уже вышли. Встали между ними живым телом. Горячим, неприличным, давно назревшим. Он не отвёл взгляд, хотя должен был. Она не ударила его по лицу, хотя имела полное право. Только бинт в её пальцах натянулся слишком сильно. — Осторожнее, Редфилд. — Я очень осторожен. — Нет. Ты молод и зол. — Я молод, — сказал он. — Зол. Хочу вас. Уважаю вас. Слушаю ваши приказы. Иногда ненавижу Кеннеди так, что хочется выбить ему зубы, хотя он, возможно, заслуживает только половину. Всё это помещается во мне одновременно. Я не прошу вас делать вид, что это допустимо. Грейс медленно выдохнула. — Ты хоть понимаешь, что говоришь? — Да. — Тогда пойми ещё одно. Я не буду становиться твоей наградой за хорошую службу. Твоей компенсацией за дисциплину. Твоим доказательством, что ты уже взрослый. Он побледнел от злости. — Вы правда думаете, что для меня это про доказательство? — Я думаю, что ты сам ещё не знаешь, про что это. — А вы знаете? Она отвернулась к столу, взяла пластырь, ножницы, стерильную салфетку. Нужно было что-то делать руками, иначе он увидел бы слишком много. — Я знаю, чем заканчивается, когда мужчина уверен, что его чувство важнее последствий. Крис замолчал. Фраза попала туда, куда не планировала. В Леона. В неё. В них обоих. Он положил здоровую руку на край кушетки, пальцы сжались на обивке. — Я не он. Крис смотрел на неё долго. Она закончила перевязку. Аккуратно. Туго. Пальцы задержались у его запястья на долю секунды дольше. Крис почувствал. У него на коже под бинтом будто вспыхнуло тепло. — До заживления без ударной нагрузки, — сказала она. — На сколько? — Пока я не разрешу. Он почти улыбнулся. — То есть повод видеться чаще. Грейс подняла на него глаза. Он тут же стал серьёзным. — Плохая шутка. — Очень. — Простите. — За шутку или за всё остальное? Крис соскочил с кушетки. Оказался слишком близко. Высокий, тёплый, с перевязанной рукой и лицом, на котором уже не было защиты. — За то, что поставил вас в положение, где вы вынуждены быть сильнее за нас обоих. Грейс молчала. Вот это было опаснее его желания. С желанием она умела работать. С грубостью тоже. С ревностью — тем более. А вот такая простая, взрослая фраза из уст молодого Криса ударила под рёбра неожиданно. Она взяла его за подбородок двумя пальцами. Коротко. Грубовато. Заставила смотреть прямо. — Тогда взрослей быстрее. Он сглотнул. — Я стараюсь. — Старайся лучше. Она отпустила первой. Крис вышел из медблока. У двери остановился, будто хотел сказать ещё что-то. Потом передумал. И это тоже было новым. Следующие недели он действительно старался лучше. Идеальность вообще была не про Криса. Но он стал опасно собранным. Работал чисто. Не спорил при людях. Не касался её без разрешения. Не вставал слишком близко, если рядом был Леон. Не лез в чужие разговоры. На брифингах говорил коротко, по делу, сдержанно. Из горячего стажёра окончательно вырастал молодой элитный агент, и это почему-то делало напряжение хуже. Потому что теперь его желание тоже стало дисциплинированным. Перестало шуметь. Крис смотрел реже, но точнее. Подавал ей бронежилет молча, и пальцы на секунду касались ремня у её талии. Принимал из её рук магазин, не задерживая ладонь, но Грейс всё равно чувствовала тепло. На тренировках больше не валил её силой, если мог выиграть техникой. Когда всё-таки оказывался сверху, отходил сразу. Слишком быстро. Так быстро, что в этом было больше признания, чем если бы задержался. Грейс начинала злиться уже на себя. На то, что замечает. На то, что тело, преданное Леоном и закрытое после него на все замки, вдруг реагирует на молодую силу Криса с неприличной честностью. На запах его кожи после спарринга. На низкое дыхание у неё за спиной в коридоре. На то, как он говорил “мэм” уже не насмешливо и не по-ученически, а будто это слово стало их общей границей, которую он каждый раз трогал языком и не переходил. Леон видел изменения. Однажды после разбора он задержался у двери, пропуская группу. Ада ушла вперёд, разговаривая по телефону, красная помада, тёмный плащ, ровная спина. Грейс собирала документы. Крис стоял рядом, проверял планшет. — Ты хорошо его вырастила, — сказал Леон. Крис поднял глаза. Грейс закрыла папку. — Он не щенок. — Я не это имел в виду. — Знаю. Леон посмотрел на Криса. — Редфилд, дай нам минуту. Крис даже не двинулся. Грейс почувствовала это кожей. Леон тоже. В комнате стало холоднее. — Я сам решаю, кому и сколько минут давать, — сказал Крис ровно. Грейс резко повернула голову. — Редфилд. Он посмотрел на неё. И замолчал. Сразу. Леон усмехнулся едва заметно. Не победно. Горько. — Вот об этом я и говорю. Крис вышел. Дверь закрылась. Грейс осталась с Леоном одна. Это уже давно не должно было что-то значить. И всё равно значило. Комната, стол, карты, его усталое лицо, её собственное сердце, которое ненавидело себя за старую память. — Он влюблён в тебя, — сказал Леон. Без обвинения. — Ты хотел поговорить об этом? — Нет. — Тогда зачем сказал? Леон провёл ладонью по лицу. Впервые за долгое время он выглядел не холодным и не точным. Просто уставшим мужчиной, который слишком поздно понял, что некоторые потери продолжаются даже после выбора. — Потому что он смотрит на тебя так, как я должен был смотреть чаще. Грейс застыла. Леон усмехнулся сам себе. — Поздно, да? Она ответила не сразу. — Да. Он кивнул. — Я знаю. — Нет, Леон. Ты не знаешь. Поздно — это когда человек уже перестал ждать, а тело всё равно оборачивается на твой голос. Поздно — это когда я могу стоять здесь, говорить с тобой спокойно, понимать, что люблю уже не так, и всё равно чувствовать, как где-то внутри рвётся старое мясо. Вот это поздно. Леон смотрел на неё молча. Кажется, именно этого он заслуживал. Не крика. Слов. Полных. Чистых. Без возможности спрятаться в шутку. — А он? — спросил Леон тихо. Грейс усмехнулась. — Ты правда хочешь услышать? — Нет. Но спрашиваю. Она посмотрела на дверь, за которой ушёл Крис. — Он честный. Это очень страшно после тебя. Леон закрыл глаза на секунду. Удар принял. Когда он ушёл, Грейс долго стояла у стола. Сдержала плачь, сдержала тело, которое хотело согнуться. Просто держалась руками за край, пока дыхание не стало ровным. Крис ждал в коридоре. Конечно. У окна. Формально не подслушивал. Практически — услышал достаточно по её лицу, когда она вышла. — Он опять сделал больно? Грейс остановилась. — Ты опять начинаешь? — Нет. Я спрашиваю. — Это не твоя работа. — Знаю. — И не твоё право. Крис кивнул. — Знаю. Она устало посмотрела на него. — Тогда почему ты стоишь здесь? Он ответил сразу: — Потому что вы выйдете из этой комнаты одна, сделаете лицо, будто всё в порядке, пойдёте работать, а потом дома опять не будете есть. Я не могу это исправить. Но могу хотя бы стоять здесь. Грейс моргнула. Вот и всё. Вместо красивых обещаний, чужого места и юношеского “я лучше” — его большое горячее присутствие в коридоре, перевязанная рука, ровная спина и злость, которую он держал в себе ради неё. Она подошла ближе. Очень близко. Крис не двинулся. — Ты понимаешь, что делаешь мне только сложнее? — Да. — И всё равно? — Да. Грейс подняла руку и поправила ворот его куртки. Деловой жест. Безопасный. Пальцы коснулись шеи. Под кожей у него резко ударил пульс. Он не перехватил её руку. Просто стоял, пока она сама не убрала пальцы. — Домой, Редфилд, — сказала она тише обычного. — А вы? — Тоже. — Вы поужинаете? Грейс почти улыбнулась. — Ты теперь мой куратор? — Нет. Пауза. — Но я могу стать очень надоедливым элитным агентом. Она всё-таки улыбнулась. Устало. Настояще. И Крис смотрел на эту улыбку так, будто ради неё стоило год учиться не ломать стены.