Последняя попытка

Утром Крис пришёл в зал на десять минут раньше. Время давно стало их общей привычкой и осталось фоном. Грейс заметила другое. Вместо привычного места у стены он стоял у стойки с оружием, уже в форме, с сухими волосами, чисто выбритый, собранный до опасной пустоты. На руках — свежие пластыри, на шее — лёгкое покраснение от слишком горячей или слишком холодной воды. Лицо спокойное. Чересчур. Грейс вошла, положила планшет на скамью. — Доброе утро. — Доброе утро, мэм. Ровно. Сухо. Профессионально так, что захотелось ударить его папкой по голове, несмотря на новый элитный статус. Она сняла куртку, осталась в тёмной тренировочной форме. Крис позволил себе один быстрый взгляд — настолько короткий, что обычный человек его бы упустил. Грейс поймала. Взгляд скользнул по горлу, ключицам, линии талии и тут же упал в пол. Вот оно. Живое. Стало хуже. Он теперь знал, что именно прячет. — Разминка, — сказала она. Крис кивнул. Работали молча. И это молчание было грязнее вчерашнего разговора. Он держался идеально. До злости идеально. Ближнюю дистанцию оставлял только технике. Захват отпускал сразу, без лишней секунды. Вес снимал раньше, чем приём успевал стать давлением. Из контакта выходил на полшага быстрее, чем требовала связка. Словно каждое касание теперь стало зоной риска. Грейс терпела двадцать минут. Потом сама пошла в ближний. Крис принял атаку, заблокировал, развернул её руку, мог бы дожать до мата. Отпустил и отступил. Она выпрямилась. — Что это было? — Контроль. — Это была трусость. Он посмотрел на неё. Горячо. На секунду прежний Крис прорвался через собранную кожу. — Вы просили контроль. — Я просила не терять голову. А ты сейчас боишься прикоснуться. Он сжал челюсть. — Может, так безопаснее. — Для кого? Крис молчал. Грейс сделала шаг ближе. Он не отступил, но тело у него напряглось сразу: плечи, шея, пальцы, дыхание. Красивый, сильный, упрямый мужчина, который за ночь решил заковать себя в дисциплину и теперь стоял в ней, как в слишком тесной броне. — Для тебя? — спросила она тише. — Или для меня? — Я ответил честно. — Нет. Честный звучал вчера в коридоре. Грязно, плохо, слишком горячо, но честно. А это — ты опять пытаешься стать правильным, чтобы не отвечать за то, чего хочешь. Он усмехнулся коротко, без радости. — Вы хотите, чтобы я отвечал? Грейс задержала взгляд на его лице. Вот вопрос. Простой, страшный, поставленный без защиты. Она могла отрезать. Должна была отрезать. Куратор, агент, год работы, дисциплина, Леон где-то в соседнем крыле, Ада в своём красном ореоле, база, взгляды, карьера, всё это хрупкое, уже однажды испорченное чужим желанием. Но Крис стоял перед ней с таким выражением, будто любое её слово станет приказом телу. Слишком много власти. Она ощутила это почти физически. В ладонях. В животе. В горле. — Я хочу, чтобы ты перестал врать себе, — сказала она. — Я не вру. — Тогда скажи. Он медленно выдохнул. — Здесь? — Здесь. — Сейчас? — Сейчас. Крис посмотрел на дверь зала. На камеры. На мат под ногами. Потом на неё. — Я хочу вас так, что иногда легче выйти под огонь, чем стоять рядом на брифинге. Я хочу касаться вас, когда вы поправляете мне стойку. Хочу, чтобы ваш голос перестал быть только командой. Хочу, чтобы вы смотрели на меня не как на работу года, а как на мужчину. И да, мне стыдно, потому что вы дали мне всё, что у меня сейчас есть, а я вместо благодарности стою и думаю о ваших руках. Грейс не двигалась. Тишина в зале стала живой. Крис говорил уже ниже, глуше, почти через зубы: — Но я не буду искать вам замену. Не буду брать чужое тело, чтобы стало легче рядом с вашим. Не буду делать вид, что мне всё равно, когда Кеннеди входит в комнату и у вас меняется дыхание. Я могу держаться. Я держусь. Но если вы хотите честность — вот она. Грейс почувствовала, как вспыхнули щёки. Смущение от силы сказанного. От того, что он стоял и отдавал ей не комплимент, не красивую молодую влюблённость, а голую, тяжёлую правду. Страсть, уважение, ревность, верность, голод — всё в одном теле, которое всё ещё не двигалось к ней без разрешения. Она шагнула к нему сама. Крис замер. Грейс подняла руку и коснулась его груди ладонью. Просто положила пальцы на тёмную ткань, туда, где сердце билось так сильно, что это было почти неприлично. — Вот это контроль, — сказала она тихо. Он закрыл глаза на секунду. — Не испытывайте его. — Я не испытываю. — Грейс. Имя вышло сорванно. Она убрала руку. Поздно. Они оба уже почувствовали: граница жива, но тонкая. На дневном брифинге Крис был безупречен. Такой безупречный, что Леон посмотрел на него дважды. Первый раз — профессионально. Молодой агент докладывал маршрут чётко, без лишней дерзости, с правильными паузами. Второй раз — лично. Потому что за этой чистотой было слишком много натяжения, и Леон умел видеть людей на краю. Ада сидела рядом с ним, лениво листая планшет. В красном сегодня была только тонкая линия губ. Остальное — чёрное, гладкое, закрытое. — Редфилд вырос, — сказала она после, когда группа разошлась. Леон промолчал. Он смотрел, как Крис останавливается у двери, пропускает Грейс вперёд, не касаясь её спины. Не касаясь — но так, будто держит ладонь в миллиметре от ткани. Грейс не оборачивается, но идёт чуть медленнее, чем могла бы. — Да, — сказал Леон. — Вырос. Ада улыбнулась. — Тебе не нравится. — Он хороший агент. — Я не об этом. Леон посмотрел на неё. Ада не стала делать вид, что говорит о работе. В этом была её редкая честность: она лгала делом, но редко тратила силы на пустую невинность. — Он хочет её, — сказала она. — Очень. И очень старается быть благородным. Молодые мужчины в этом состоянии очень трогательны. — Крис не трогательный. — Значит, опасный. Леон закрыл папку. — Грейс справится. Ада наклонила голову. — Вопрос не в том, справится ли она. Вопрос в том, хочет ли. Леон промолчал. И от этого стало хуже. Право ревновать осталось в том вечере, где Грейс стояла со слезами у окна, а он стоял у двери и называл измену путаницей. Чувство пережило право. Сохранилось упрямо, стыдно, грязно — уже в форме мелкой, злой, собственнической боли, от которой хотелось отвернуться от самого себя. Вечером был полевой прогон. Учебный, но жёсткий: тёмный сектор, дым, три группы, условные заражённые, имитация раненого и отказ связи. Грейс вела контур с земли, Крис шёл в первой двойке. Леон наблюдал с верхней галереи вместе с Адой и руководством. Крис работал красиво. Неприлично красиво. Грейс видела его через монитор и стекло: широкий силуэт в дыму, низкая посадка, точный разворот, короткая команда напарнику. Он больше не рвался вперёд. Не доказывал силу. Просто был силой. Сдержанной, собранной, умной. Когда у условного раненого сорвалось дыхание, один из молодых бойцов растерялся. Крис сработал тихо. Встал рядом, коротко положил руку ему на плечо, взял пространство на себя и вытащил всю связку из провала. Спокойно. Чисто. Правильно. Профессионально. Грейс смотрела на экран и чувствовала гордость. Болезненную. Леон сверху увидел её лицо. Улыбка и мягкость остались где-то глубже. На поверхности жила та самая полная включённость, которую когда-то получал он. Когда возвращался живым. Когда делал невозможное. Когда она смотрела так, будто видит не легенду, а человека в момент, где он становится лучше. Ада рядом ничего не сказала. Не нужно было. После прогона Крис подошёл к Грейс в нижнем коридоре. Мокрый, разгорячённый, с пылью на скуле. Дыхание уже ровное, но кожа ещё помнила нагрузку. — Замечания? — спросил он. Она посмотрела на него долго. — Одно. Крис чуть напрягся. — Слушаю. — Это была очень хорошая работа. Сначала только опустил взгляд, будто принял удар в грудь. Потом уголок рта дрогнул, и всё лицо стало моложе. Легче. Открытее. — Спасибо. Грейс хотела сказать ещё что-то рабочее. Промолчала. Потому что он стоял слишком близко. Потому что от него шло тепло. Потому что утром он сказал ей правду, а она весь день носила её под кожей. Потому что Леон был где-то наверху, Ада рядом с ним, а здесь — Крис, который не просил прошлого, не торговался с будущим, просто стоял и ждал её слова так, будто оно имело вес. Грейс подняла руку. Очень коротко коснулась его щеки большим пальцем, стирая пыль. Крис перестал дышать. Она поняла, что сделала, в тот же момент. Убрала руку. — Пыль. — Да. Голос у него стал ниже. — Пыль. Они оба знали, что это ложь. Грейс первой сделала шаг назад. — Душ. Потом отчёт. — Да, мэм. Он ушёл. На этот раз не оглянулся. И это почему-то было самым правильным и самым невыносимым. Грейс осталась в коридоре одна. С пальцем, на котором ещё было тепло его кожи. С лицом, которое снова начало гореть. С пониманием, что этот молодой мужчина уже перестал быть её работой. А Крис в душевой стоял под водой и не закрывал глаза. Потому что если закрыть, он снова увидит её руку у своего лица. И тогда никакой холод уже не поможет.