Недосказанность

Комната будто лишилась кислорода. Воздух стал густым, тяжёлым, оседающим в лёгких горьким пеплом. Шарль сделал шаг назад, чувствуя, как под ногами разверзается пропасть. Он смотрел на Макса и не узнавал его. Юношеские черты, которые он целовал ещё вчера, сейчас казались высеченными из холодного мрамора. — Для меня?.. — сорванным, едва слышным шёпотом переспросил Шарль. На губах появилась бледная, надрывная улыбка. — Как благородно с твоей стороны, Ферстаппен. Перекладываешь выбор на меня? Чтобы потом, когда всё закончится, сказать, что это я ушёл? — Шарль, прекрати, — Макс отвернулся, массируя пальцами виски. Его голос звучал опасно тихо, но в нём уже звенела сталь. — Я устал. Я чертовски устал от этого уикенда, от давления, от того, что дома меня вместо поддержки ждёт очередной допрос с пристрастием. Если ты во всём видишь предательство, если ты мне не веришь... то зачем это всё? — Зачем? — слёзы всё-таки покатились из глаз монегаска, и он даже не стал их вытирать. Они обжигали щёки, смывая остатки утренней маски спокойствия. — Я верил тебе, Макс! До последнего верил. Даже когда ты уходил посреди ночи, даже когда прятал телефон. Я гнал от себя эти мысли. Но твоё безразличие... то, как ты вчера бросил меня после аварии, то, как ты сейчас спокойно рассуждаешь о нашем расставании — вот что меня убивает. Макс резко повернулся к нему. В его глазах снова вспыхнуло пламя, но теперь это была не просто злость — это было отчаяние раненого зверя, загнанного в угол. Он сделал стремительный шаг к Шарлю, хватая его за воротник свежей футболки, но не грубо, а скорее упрямо, пытаясь удержать ускользающую реальность. — Ты думаешь, мне сейчас легко? Шарли, пожалуйста... Иди отдохни, нам обоим нужно остыть, — Макс выпустил ткань его футболки из пальцев и потянулся к лицу парня, желая смахнуть слёзы. Каким бы взвинченным он ни был, видеть страдания любимого человека было выше его сил — сердце буквально разрывалось на части. Однако Шарль лишь резко отмахнулся от его руки. Всё, чего он хотел прямо сейчас — как можно скорее покинуть это удушливое место. Ферстаппен попытался перехватить чужое запястье, но монегаск уже проскользнул к выходу. Наспех обувшись и, заметив приближающегося Макса, захлопнул дверь прямо перед его носом. Пока нидерландец не опомнился, Леклер быстро бросился вниз по лестнице, стремясь затеряться в холле отеля. — Блять... — вырвалось у Макса. Он прекрасно знал, что монегаск в таком взвинченном состоянии способен натворить глупостей, особенно учитывая его склонность замыкаться в себе и проваливаться в глухую депрессию. Чуть ли не перепрыгивая через ступеньки, Ферстаппен летел по пролётам, отчаянно надеясь перехватить своего парня. Ему удалось поймать взглядом лишь силуэт Шарля, стремительно ускользающий через стеклянные двери отеля на улицу. Выбежать следом Макс не мог — вокруг было слишком много лишних глаз, репортёров и фанатов. Ему оставалось только в бессильной ярости сжать кулаки, наблюдая, как Леклер растворяется в уличной толпе. Он попробовал достучаться до него по телефону, но тот по-прежнему оставался отключённым. Вариант был один — идти искать его лично. Шарль шёл, не разбирая дороги, двигаясь исключительно по инерции. Да, он знал Монако как свои пять пальцев, прожил здесь всю жизнь, но сейчас знакомые улицы казались ему абсолютно чужими, безликими и холодными. Монегаск потерял счёт времени и пройденным километрам — по ощущениям, он обошёл половину княжества. Ноги сами привели его к набережной, и он остановился возле небольшого уютного ресторанчика. Именно здесь совсем недавно они сидели вместе с Максом, прячась от суеты паддока. То ли желая окончательно добить себя морально, то ли поддавшись болезненной ностальгии, Шарль прошёл внутрь. Он занял столик на веранде, у самого края, и уставился на лениво плещущуюся воду, вновь погружаясь в давящий омут мыслей. Шарль даже не заметил, как подошёл официант. Молодой человек негромко кашлянул, привлекая внимание застывшего гостя. Леклер вздрогнул, тихо извинился и взял протянутое меню. Он уставился в глянцевые страницы, усердно изучая список блюд — так, словно надеялся отыскать среди строчек ответы на все свои вопросы. Буквы расплывались перед глазами. Мысли упорно возвращались к Максу, к его отчаянному взгляду и брошенным на эмоциях фразам. Шарль закрыл лицо ладонями, чувствуя, как его медленно выжигает изнутри глухое раскаяние вперемешку с обидой. Зачем он полез на рожон? И почему Макс посчитал, что имеет право решать за них обоих, ограждая его от правды? — Заказ приму через пару минут, — вежливо шепнул официант, оставляя его наедине с шумом прибоя. Шарль глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, и потянулся к карману. Пальцы нащупали холодный корпус телефона. Помедлив секунду, он всё же зажал кнопку включения. Экран вспыхнул, и гаджет тут же разразился серией запоздалых уведомлений и вибраций. Сообщения от Карлоса, пропущенные от пиар-менеджера... и бесконечные, тянущиеся сплошной лентой звонки от Макса. Последний был сделан всего три минуты назад. Не успел Шарль заблокировать экран обратно, как телефон снова ожил в его руке, взрываясь входящим вызовом. На дисплее упрямо светилось «Amore mio». Шарль сглотнул вставший в горле ком. Он посмотрел на море, затем на экран. Палец замер над зелёной кнопкой. Внутренний голос умолял сбросить, спрятаться, уйти в себя, но вид пустой веранды и воспоминание о том, как они сидели здесь вдвоём всего пару дней назад, перевешивали. И всё же он упрямо отклонил звонок. Пока ему не набрали вновь, Шарль быстро отправил сообщение: «Оск, жду у набережной», после чего снова отключил телефон. Пиастри был достаточно хорошим другом. Они с Ландо так же знали про их отношения с Максом.  Хотя, если со стороны посмотреть на пару из маков, можно было подумать, что они в браке лет десять. Но нет — по рассказам Оскара, Ландо вообще не понимал его намёков и попыток поговорить о них. Просто бестолочь. Но Шарль не лез в чужие дела, он оставался немым наблюдателем, лишь поддерживая друга. Единственная причина, по которой он позвал Оска, а не Сайнса, заключалась в том, что Пиастри как никто другой понимал, каково это — не чувствовать себя нужным и лишаться поддержки от кого-то, кто дорог. Да и плюс ко всему, будь здесь Карлос, он бы точно устроил Максу разборку, а сейчас лишние скандалы никому не были нужны. Шарль даже особо не надеялся, что Пиастри придёт: у всех свои дела, тем более на носу новый уик-энд, к которому большинство пилотов уже активно готовились. Шарль сделал небольшой заказ — чашку любимого эспрессо и какой-то салат. Еда не лезла в горло, но есть было нужно, иначе начались бы проблемы со здоровьем, а этого только не хватало. Спустя время он всё же заметил на входе знакомую макушку и слабо махнул рукой. Оскар заметил его сразу. Он шёл спокойным, размеренным шагом, резко контрастировавшим с тем хаосом, что бушевал сейчас внутри Шарля. На Пиастри были простые джинсы и лёгкое худи, а лицо выражало его привычное, почти непроницаемое спокойствие. Только в глубине внимательных тёмных глаз скользнула тень беспокойства, когда он оценил внешний вид Леклера: покрасневшие глаза, бледная кожа и плотно сжатые губы. — Привет, — Оскар тихо отодвинул стул и сел напротив, даже не заглядывая в меню. — Выглядишь паршиво, если честно. — Знаю, — Шарль попытался улыбнуться, но получилась лишь жалкая судорога. Он пододвинул к себе принесённый официантом эспрессо, обхватив тёплую керамику пальцами, словно пытался согреться. — Спасибо, что пришёл. Правда. Я думал, ты занят подготовкой. — Для этого всегда найдётся время. К тому же, когда ты пишешь посреди дня и сразу выключаешь телефон — это плохой знак, Леклер, — Оскар облокотился на стол, сцепив пальцы в замок. — Что произошло? Опять Макс? Шарль тяжело вздохнул, утыкаясь взглядом в тёмную поверхность кофе. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы проглотить подступающий к горлу ком и заставить себя говорить. — Мы... кажется, это всё, Оск. Мы поругались. Очень сильно, — голос Шарля дрогнул, и он поспешно сделал глоток, чтобы скрыть эту слабость. — Он считает, что я устраиваю ему допросы. Что я не верю ему. А я просто... я больше не могу расшифровывать его молчание. Когда он прячет телефон, когда уходит ночью, когда после моей вчерашней аварии он просто... ушел, не дожидаясь меня. Я чувствую себя призраком в его жизни. Чувствую, что мешаю ему побеждать. Оскар слушал молча, не перебивая и не выражая бурных эмоций. Его австралийская выдержка сейчас действовала на взвинченного монегаска как холодный компресс. Пиастри дождался, пока Шарль замолчит, переводя дыхание, и тихо произнёс: — Шарль, ты же знаешь Макса. Он не умеет выражать чувства, когда на него давит вся система ред булла. Когда у него проблемы с машиной или командой, он закрывается в себе и ограждается от каждого, кто пытается подойти. Это его способ защиты. Паршивый, согласен. Но другой ему неизвестен. — Но почему он защищается от меня? — в глазах Шарля снова блеснули слёзы, и он сердито смахнул их тыльной стороной ладони. — Я же люблю его. Я хотел быть его опорой, а не врагом. Он упрекнул меня в том, что я во всём вижу предательство. А потом предложил мне самому решить, расстаёмся мы или нет. Это... это так трусливо. — Это не трусливо, это глупо, — мягко поправил Оскар. — Он испугался. Испугался, что причиняет тебе боль, и решил дать тебе шанс уйти самому, пока всё не разрушилось окончательно. Я... в какой-то степени понимаю его. Ландо делает так же, когда замыкается после неудачных гонок. Утыкается в симулятор, игнорирует сообщения, делает вид, что меня не существует, будто мы просто напарники. В такие моменты хочется собрать вещи и уехать на другой конец света. Пиастри грустно усмехнулся, бросив короткий взгляд на море. — Но ты не уезжаешь, — тихо заметил Шарль. — Не уезжаю. Потому что знаю: если я уйду, эта бестолочь окончательно увязнет в собственном самобичевании. Нам, парням из топ-команд, чертовски тяжело признать, что мы слабы. Максу — тяжело втройне. Ему с детства вдалбливали, что слабость — это смерть. Шарль замер, обдумывая слова друга. Салат, к которому он так и не прикоснулся, сиротливо стоял на краю стола. Внутри всё ещё жгло от обиды, но ледяной эгоизм злости начал понемногу таять, обнажая глухую, ноющую тоску. Он вспомнил лицо Макса перед тем, как захлопнул дверь. Вспомнил, как тот тянулся к его щеке, чтобы стереть слёзы. В его жестах действительно не было злости — там было глухое, загнанное отчаяние. Но теперь он намеревался поговорить.