Недосказанность

Утро выдалось тяжёлым. Тяжелые веки отчаянно хотели закрыться, но утренние лучи уже вовсю проскальзывали в окно. Шарль недовольно сморщил носик, пытаясь открыть глаза. Приняв сидячее положение, он слегка пошатнулся и потер лицо ладонями. Голова гудела от бурных ночных посиделок, но все те тёплые пьяные разговоры и правда ненадолго вырвали его из серой реальности. Просидев так минут пять, монегаск отправился на поиски ванной, по пути, конечно же, знатно приложившись плечом о дверной косяк — наверняка останется синяк. В гостиной царила тишина. Вероятнее всего, Карлос ещё спал. Шарль толкнул первую попавшуюся дверь и угадал. Ступив босыми ногами на холодную плитку, он подошёл к фарфоровой раковине и критически осмотрел себя в зеркале. Да уж, после вчерашнего он выглядел так, словно не спал несколько дней: тёмные тени под глазами, красные глаза, и взъерошенные волосы. Но даже несмотря на этот помятый вид, в нём оставалось то особое, детское очарование, которое всегда придавало Леклеру особый шарм. Парень включил холодную воду, чтобы окончательно смыть остатки сна. Постояв так с минуту, монегаск тряхнул головой, отгоняя лишние мысли, и решительно забрался в бодрящий душ. Шарль любил подолгу стоять под струями воды, размышляя обо всём на свете и образно смывая с себя переживания, но он помнил, что Карлос может проснуться в любой момент. Укутавшись в мягкое, только что распечатанное махровое полотенце, он вернулся к умывальнику. Привёл в порядок влажные волосы, почистил зубы и напоследок снова оглядел своё отражение. Наспех натягивая одежду. После утренних процедур он стал выглядеть значительно свежее: к щекам вернулся розоватый оттенок, зелёные глаза словно зажглись изнутри, а мешки под глазами стали почти незаметны. Для идеального начала дня не хватало лишь чашечки хорошего кофе. Покидая ванную, Шарль нос к носу столкнулся с Карлосом. Вид у того спросонья был ничуть не лучше, чем у Леклера пару минут назад. Пропустив друга, монегаск направился на кухню к кофемашине. Пока комната наполнялась плотным ароматом заваривающегося эспрессо, Шарль решил заглянуть в телефон. Экран высветил около десятка пропущенных от Макса и примерно столько же сообщений. Их содержание — отдельная история. По ним буквально пошагово можно было отследить, как менялось настроение Ферстаппена: от относительно спокойных вопросов до откровенно грубых требований немедленно выйти на связь. Буквы сочились неприкрытой яростью. Руки Шарля слегка задрожали. Стоит ли отвечать сейчас, поговорить лично по возвращении или вообще проигнорировать? За этими раздумьями он и не заметил, как в гостиную вернулся Сайнс и под шумок перехватил чашку со свежевыжатым кофе. — Хэй, Карлос! Quello era il mio caffè! — дружески возмутился Леклер, коротко рассмеявшись, и принялся заваривать себе новую порцию. Однако в груди вновь зашевелилось то самое липкое, тревожное чувство. Что ждёт его по возвращении в их номер? Шарль поймал себя на мысли, что ощущает себя провинившимся подростком, который без спроса ушёл на вписку, а утром обнаружил лавину пропущенных от мамы. Монегаск приземлился на диван рядом с другом. На уши давила тишина, но здесь она была уютной и безопасной — совсем не такой, как та тягучая, искрящаяся напряжением немота, что установилась в последнее время между ним и Максом. Парень искренне старался выкинуть ссору из головы, но все знают, как это тяжело. Поток его мыслей прервал слегка хриплый голос Сайнса: — Шарлотка, как ты себя чувствуешь после вчерашнего? Всё думаешь о вашей стычке, я же вижу. Дорогой мой друг, я уверен, что вы помиритесь. Вам обоим просто нужно немного времени, чтобы остыть. Особенно после вчерашней гонки. Тёплая ладонь Карлоса мягко опустилась на его плечо, безмолвно напоминая: я поддержу тебя в любой ситуации. Леклер прекрасно это знал, но Сайнс никогда не уставал повторять это вслух, возвращая другу ощущение твёрдой почвы под ногами. Казалось, Шарль только-только расслабился, как телефон в его руке требовательно завибрировал. Он опустил взгляд на загоревшийся экран. Макс... Сердце пропустило удар. Пальцы предательски задрожали, но Леклер резким движением сбросил вызов, а затем и вовсе полностью отключил телефон. Он прекрасно понимал, что после такого жеста новый скандал неизбежен, но прямо сейчас он не позволит Максу окончательно растоптать его утро. Заметив понимающий взгляд друга, Шарль лишь промолчал, давая понять, что не настроен ничего обсуждать. На душе снова стало неспокойно, и монегаск принял решение возвращаться. Хоть у него и был собственный дом здесь, в Монако, на время уикенда они решили остановиться в отеле вместе с Максом — гостиница располагалась прямо у трассы, так было быстрее и удобнее. По их первоначальному плану, сразу после Гран-при они должны были поехать в особняк Шарля, ведь до следующего этапа оставалась целая неделя, которую они рассчитывали провести вдвоём. Но в силе ли их договорённость теперь? Да, они ссорились раньше, порой даже часто, но это всегда заканчивалось бурно и устраивало обоих. Вот только вчерашние слова Макса застряли где-то под рёбрами острой, непреходящей болью. Сайнс вызвал ему такси и крепко обнял на прощание, предложив вечером прогуляться по набережной. Монегаск многозначительно кивнул, хотя сам ещё не знал, найдутся ли у него на это силы. До отеля они доехали быстро — буквально за десять минут. Шарль замер в просторном холле, словно в нерешительности: подниматься или повернуть назад? Переборов внутренний страх, он всё же направился к лифтам, но в последний момент предпочёл пойти по лестнице, чтобы выбить себе ещё пару минут и морально подготовиться к тяжёлому разговору. В голове роились миллионы вопросов. Переживал ли Макс? Что он скажет? Смогут ли они нащупать перемирие или разругаются ещё сильнее, окончательно сожгя все мосты? Все эти догадки сплетались в тугой, уродливый клубок. Шарль часто уходил в себя настолько, что переставал замечать окружающую реальность, за что нередко себя ругал. Вот и сейчас, ведомый автопилотом собственных мыслей, он очнулся уже перед дверью их с Ферстаппеном номера. Руки слегка подрагивали. Глубоко, рвано вздохнув, Шарль приложил карточку к электронному замку и толкнул дверь. В номере стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь размеренным тиканьем настенных часов. Быстро скинув кроссовки, Леклер прошёл в гостиную, интуитивно зная, что его там ждут. И он не ошибся. Нидерландец сидел на диване. По его неестественно прямой, зажатой позе и окаменевшему лицу было отчётливо видно, что парень находится на грани дикого гневного срыва. Когда Макс медленно повернул голову к вошедшему, их взгляды столкнулись. В его пронзительно-голубых глазах разгорался опасный, яростный огонь, не предвещавший ничего хорошего. — Хорошо провёл время? — голос Макса звучал надрывно, но в нём сквозил такой арктический холод, от которого по коже Шарля пробежали мурашки. Острый взгляд Ферстаппена буквально сканировал каждый сантиметр его фигуры. — Да, хорошо. Какие-то проблемы? — Шарль упрямо вскинул подбородок, цепляясь за остатки чужой уверенности. — Мне теперь нельзя проводить время с друзьями? Или я должен был торчать здесь, с человеком, которому абсолютно наплевать на мои чувства? Взгляд Леклера был намертво прикован к этим голубым глазам. Которые он так сильно любил, но которые прямо сейчас казались абсолютно чужими, ледяными. Словно он впервые в жизни видел этого человека. Нидерландец резко подскочил с дивана и в один широкий шаг преодолел разделяющее их расстояние, останавливаясь вплотную к Шарлю. — С друзьями? — Макс ядовито выплюнул это слово прямо в лицо Леклеру, тяжело и шумно дыша сквозь сжатые зубы. — То есть, по-твоему, уйти посреди ночи, не отвечать на звонки, заставить меня перерыть весь отель и знакомых, а потом просто отключить телефон — это называется «провести время с друзьями», Шарль. — А что я должен был делать, Макс? — Шарль не выдержал, его голос сорвался на крик, а в уголках глаз снова предательски защипало. Он упёрся ладонями в твёрдую грудь Ферстаппена, пытаясь отодвинуть его от себя, но тот стоял как скала. — Ждать, пока ты снизойдёшь до меня в перерывах между своими секретными переписками? Смотреть, как ты прячешь от меня телефон и уходишь разговаривать в коридор, делая вид, что, между нами, ничего не происходит? Ты выставил меня истеричкой, а после ухода и слова не сказал. Макс на секунду замер, его зрачки хищно расширились, а челюсть судорожно двинулась. Очевидно, обвинение попало в цель, но признавать это прямо сейчас, на пике бушующего адреналина, он не собирался. — Я не обязан отчитываться перед тобой за каждый свой шаг и за каждый звонок! — рявкнул Макс, перехватывая запястья Шарля и крепко сжимая их, удерживая парня перед собой. — Но я имел право знать, где и с кем шляется мой парень, когда он уходит из номера в слезах! Я обзвонил всех, Шарль. Всех! Пока не наткнулся на довольный голос Сайнса, который соизволил процедить, что ты спишь у него. Ты хоть представляешь, что я передумал за эти часы?! — Твоё эго пострадало, Макс? — горько, со слезами на глазах усмехнулся монегаск, даже не пытаясь вырвать руки из его стального захвата. — Ты переживал за меня или за то, что «твой парень» посмел уйти от великого Макса Ферстаппена? Тебе ведь плевать. Ты вчера ясно дал это понять. — Перестань нести чушь! — голос Макса внезапно сорвался, теряя былую напыщенную ярость, и в нём на мгновение прорезалась глухая, пугающая беспомощность. — Хватит выворачивать всё так, будто я монстр, Леклер. Если бы мне было плевать, я бы не сидел здесь всю ночь, сходя с ума от неизвестности. Он резко отпустил руки Шарля, словно обжёгся, и сделал шаг назад, взъерошив свои светлые волосы коротким, рваным движением. Наступила секундная, удушливая пауза, в которой было слышно лишь их загнанное дыхание. Шарль смотрел на него, чувствуя, как внутри всё выгорает дотла. Ему хотелось верить этим словам, безумно хотелось прижаться к этой груди и забыть всё, что произошло за последние дни. Но ледяной барьер недосказанности, выросший между ними за эти недели, никуда не делся. Он по-прежнему стоял посреди комнаты, невидимый и непреодолимый. — Тогда я хочу знать, чем ты так занят последние недели, — тихо, почти шёпотом произнёс Шарль, сильнее обхватывая себя руками за плечи, будто защищаясь от мира вокруг — Я просто не хочу больше слушать твоё враньё, Макс. — Это связано с работой, — голос нидерландца вновь дрогнул, в нём отчётливо пробились нотки растущего раздражения. — Что ещё ты хочешь от меня услышать? — И ты действительно думаешь, что я поверю в это? — Шарль горько вскинул голову. — Я знаю, что ты относишься к гонкам серьёзно. Даже слишком. Но ты никогда в жизни не жертвовал ради работы своим сном и временем, проведённым со мной. Никогда! Ты опять мне врёшь... Тебе самому ещё не надоело? - Шарль лёгким, но быстрым движением смахнул проступившие слёзы и тут же опустил взгляд, отчаянно пытаясь скрыть свою уязвимость. — Ты всегда говорил, что терпеть не можешь видеть, как твой парень плачет. Так почему ты вчера даже не попытался меня остановить? Почему просто дал мне уйти? Макс смотрел на него, и на мгновение его ярость сменилась чем-то похожим на глухую, болезненную беспомощность. Желваки на его лице заходили ходуном, а кулаки сжались так, что побелели костяшки пальцев. Каждое слово Леклера било точно в цель, сдирая с Ферстаппена защитный слой безразличия. — Потому что я не знал, что тебе сказать, Шарль! — вдруг глухо, почти с отчаянием выкрикнул Макс, делая к нему шаг. Вся его напускная суровость осыпалась, как сухая штукатурка. — Я не знал, как с тобой говорить, когда внутри меня всё рушилось! Шарль вздрогнул от этого резкого тона, но взгляда не отвёл. Сердце в груди забилось как сумасшедшее. — При чём здесь гонки? При чём здесь звонки по ночам? — голос монегаска задрожал. — Макс, если у тебя кто-то есть, просто... просто скажи мне. Не мучай нас обоих. Ферстаппен издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья. Он закрыл лицо руками, тяжело, изломанно выдыхая, а когда опустил ладони, его взгляд был полон такой искренней, изматывающей усталости, что Шарлю на секунду стало по-настоящему страшно. — Какой «кто-то», Леклер? Ты совсем идиот? — Макс подошёл вплотную и, не спрашивая разрешения, мягко, но крепко сжал ладонями плечи Шарля, заставляя смотреть себе прямо в глаза. — Ты правда думаешь, что мне нужен кто-то, кроме тебя? Все эти чёртовы недели... Все эти звонки и прятки с телефоном — это не из-за измены. Что за нелепые догадки? У меня складывается впечатление, что тебе просто хочется поистерить. Леклер буквально вспыхнул от подобной наглости. Горькая обида в секунду переросла в обжигающую ярость. — Поистерить?! Ты хочешь сказать, что я истеричка?! — Шарль резко дёрнулся, сбрасывая его руки со своих плеч. — Может, ты вообще хочешь расстаться?! Ферстаппен на мгновение замер. Огонь в его глазах на секунду погас, сменившись глухой, непроницаемой стеной. Он тяжело вздохнул и глухо, почти безэмоционально произнёс: — Если это будет лучшим исходом для тебя... В этот момент сердце Шарля пронзила острая, невыносимая боль. Макс не сказал «да», не подтвердил его худшие опасения, но он и не отказался от этой мысли. Он просто швырнул эту возможность ему в лицо, как грязную тряпку. Позволил этому прозвучать вслух.