corruption

Дверь за ним захлопывается так громко, что звук эхом разносится по длинному коридору. Дейрон тут же прижимается спиной к дереву, будто пытаясь слиться с ним и исчезнуть, но только бессильно скатывается вниз. Легкие горят огнем, а сердце стучит точно напуганная птица. Ощущение, что он задыхается. Он бежал всю дорогу из пахнущих пряностями и благовониями покоев дяди Ормунда к себе в комнату, перескакивая через ступеньки, едва не теряя равновесия на поворотах, и бесцеремонно расталкивая попадавшуюся по сторонам прислугу. Никто, абсолютно никто не должен был заметить его позора, который сейчас так отчетливо топорщится тканью в области паха. От мысли о том, что кто-то мог опустить взгляд и понять причину его панического бегства, все внутри холодеет. Дейрон подтягивает колени к груди и дрожащими руками трет лицо ладонями, отчаянно пытаясь стереть предательский румянец, заливающий его щеки и шею. Перед глазами до сих пор стоит образ нагого дяди. Лорд Ормунд всегда виделся Дейрону воплощением истинной воинской стати, но увидеть его вот так, без тяжелых доспехов и богатых одежд… Дядя был высоким, с широкими плечами и сильными руками, способными с легкостью удержать и меч, и строптивого жеребца. Дейрон до боли сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Он сам виноват! Никто не заставлял его смотреть, но взгляд, точно проклятый, сам опустился ниже — туда, где по подтянутому животу лорда спускалась темная дорожка волос, скрываясь где-то в паху. Он сам виноват, что проявил непростительную наглость и посмотрел еще ниже, куда племяннику и оруженосцу смотреть не полагалось вовсе. Сердце пропустило удар от слишком ярких и четких воспоминаний, вспыхнувших в голове. Уткнувшись лбом в колени, Дейрон складывает ладони вместе над головой и начинает судорожно молиться Матери: — Матерь всеблагая, смилуйся надо мной и даруй мне силы изгнать пороки из сердца моего, — одними губами произносит принц. Только бы Боги смилостивились над ним, ведь только им одним известно, что дядя подумает, если однажды все поймет. Даже думая о том, что дядя Ормунд изгонит его с позором из Староместа и отошлет обратно к отцу и матери, Дейрону становится трудно дышать. Лорд Ормунд лично просил его помочь принять ему ванну и в этой просьбе не было ничего предосудительного. Кто, если не верный оруженосец, должен выполнять подобные поручения? Дядя сам рассудил, что у слуг и так слишком много забот, чтобы отвлекать их ещё и на такое пустяковое дело. Приказ не кажется ему чем-то вон из ряда выходящим, в кое-то веки, Дейрон для него не чужак и не простой виночерпий, а племянник, плоть от его плоти. От него исходит тонкий, ускользающий аромат. Руки все ещё пахнут мылом с легкими нотками трав и масел, которое он вспенивал не так давно. Этот запах обволакивает его и душит, возвращая мыслями обратно в покои дяди. Дядя, погруженный в теплую воду, блаженно жмурится, как сытый кот, пока Дейрон усердно водит грубой мочалкой по его плечам и крепкой спине. — Молодец, — негромко, со вздохом удовлетворения произнес мужчина, откинувшись затылком на борт. Простое одобрение смущает, но спрятав секундное замешательство, Дейрон отвечает сдержанной улыбкой. Переведя дыхание, он кладет мочалку на его грудь и начинает тереть. Он отчаянно, изо всех сил старается смотреть куда угодно — на мыльную пену, на пар, поднимающийся к потолку, — только бы не заглядываться на то, как поблескивает от влаги светлая кожа и как заманчиво завиваются от воды темные волоски на его груди. Случайные прикосновения пальцев сквозь мыльную воду кажутся до того неправильными, что стоит ему только прикоснуться, как он тут же поднимает взгляд на лицо лорда, ожидая увидеть на нем недовольство. Чем сильнее Дейрон сжимает колени, тем отчетливее чувствует, как сильно и безвозвратно он пал. Думать о своем дяде, о мужчине подобным образом — это грех, которому нет прощения ни перед богами, ни перед людьми. Превозмогая стыд и внутреннее отвращение к самому себе, он опускает взгляд вниз на собственный пах и сразу же отворачивается. Ему кажется, что даже стены сейчас осуждают его за эту слабость. Вожделеть можно и нужно благородных дев, что столь же утонченны, сколь недосягаемы. Ему следовало бы грезить о них долгими ночами. О тех, чей голос льется сладким медом, чьи руки нежны и никогда в жизни не знали, что такое тяжелый труд. О тех, чьи ладони не держали ничего увесистее серебряных игл и шелковых нитей. Такие леди вечно вьются вокруг него во дворе и отчаянно пытаются привлечь к себе его внимание. Они затевают пустые, но очаровательные разговоры, стреляют лукавыми взглядами из-под вееров и часто с неподдельным интересом вопрошают о том, что ему нравится. Спрашивают какие книги он читает, чем любит заниматься на досуге, что за баллады он так искусно наигрывает на лютне. Вот о ком надобно думать юноше его лет. Именно о них он обязан вспоминать, чувствуя трепет внизу живота; воскрешать в памяти их огромные глаза, обрамленные длинными ресницами, безупречный разворот хрупких плеч и изящную осанку. Это было бы правильно. Это было бы благородно и естественно. Но не о дяде. Боги, только не о дяде… Не о мужчине, который заботится о нем с младенчества, оберегая как зеницу ока и любя как родного сына. Дейрон не был уверен, заботился ли лорд Ормунд когда-нибудь о собственных детях так, как заботился о нем, племяннике. Первенец Ормунда, Лионель, был с ним одного возраста, и они росли в Хайтауэре бок о бок, едва ли не как родные братья. Но ни Лионель, ни Мартин, ни совсем еще юный Гармунд никогда не знали, каково это — ощущать на себе теплый взгляд отца в час горькой нужды. Они не знали его ласковых прикосновений, не слышали слов поддержки, которые Ормунд берег только для своего воспитанника. Дядя отдал Дейрону всю отцовскую любовь, на которую только был способен. И как он ему отплатил? Дейрону стыдно. Стыд въедается под кожу ядовитой кислотой. Своими мыслями и желаниями он порочит эту бескорыстную любовь и заботу дяди. Он пачкает её своим постыдным вожделением, вызванным видом обнаженного мужского тела. Как же дядя был прав, когда не раз в личных беседах, предостерегая его от ошибок юности, говорил о грязноте крови Таргариенов. Он говорил об их врожденной порочности, о безумии и неуправляемой похоти, которая теперь отравляет все существование самого Дейрона. Эта кровь драконов, горячая и проклятая, сейчас бурлит в его жилах, толкая на деяния, от которых ему не отмыться вовек. Лорд Ормунд расслабленно откидывает голову назад, опираясь затылком о широкий бортик купели. Лицо дяди теперь обращено к потолку, глаза прикрыты, а на губах играет умиротворенная улыбка. Дейрон запускает пальцы в потемневшие от воды пряди и неторопливо их расчесывает, мягко массируя подушечками пальцев кожу головы. Он убеждает себя, что это просто его обязанность. Лорду Староместа не пристало ходить неухоженным, точно какому-то невежде, — а Ормунд, как известно, терпеть на дух не мог неопрятности ни в себе, ни в окружающих. — Хороший мальчик, продолжай… — довольно выдыхает дядя. От непривычной сладости в его голосе у Дейрона внутри все буквально подпрыгивает и переворачивается. Принц замирает, его пальцы на мгновение путаются в волосах дяди, а дыхание перехватывает. И только сейчас до Дейрона доходит весь ужас и двусмысленность их положения. Он опускает взгляд и понимает то, чего не замечал в пылу работы: дядя почти сидит между его собственных разведенных бедер, отделенный от него деревянной купелью. Руки, словно больше не принадлежащие ему, сами тянутся к поясу штанов. Дейрон не знает, какая неведомая сила управляет им в этот момент — быть может, его дурная кровь теперь взяла верх над его разумом, требуя подчинения. Дрожащими пальцами он развязывает тугие завязки и ткань поддается неохотно, заставляя его исступленно кусать щеку изнутри. Он просовывает руку в штаны и касается разгоряченной кожи. Его плоть — твердая и налитая кровью, — пульсирует от мимолетного трения, отчаянно желая совсем иных, уверенных прикосновений. Казалось бы, что может быть хуже, чем ласкать себя и грезить о своем лорде? О мужчине, который почти заменил ему отца. Дейрону плохо от собственной низости; он готов молить богов, чтобы пол под ним прямо сейчас с треском провалился, низвергая его душу прямиком в жар седьмого пекла. Но тело, охваченное истомой, отказывается слушаться. Принц откидывает голову назад, ударяясь затылком о дверь, и закрывает глаза. Тьма за веками мгновенно расцветает яркими образами: он снова там, в опочивальне дяди. Влажный воздух, горячий пар, окутывающий сильные плечи лорда Хайтауэра. Дейрон делает глубокий вдох, силясь вновь уловить аромат чужого мыла, и вдыхает его полной грудью. В его воображении все меняется. Он до дрожи хочет почувствовать, как мозолистая от меча ладонь дяди медленно опускается к нему в пах. Она накрывает его член, ласкает у самого основания, заставляя Дейрона прерывисто простонать в пустоту комнаты. Воображаемые пальцы сжимаются крепче, ведут снизу вверх, изучая каждый изгиб, а затем большой палец дяди Ормунда с нажимом трет головку, неторопливо растирая проступившие на ней белесые капли. — Ты очень хороший мальчик, Дейрон. Бархатистый голос звучит настолько отчетливо, что у Дейрона перехватывает дыхание. Кажется, будто это вовсе не плод его воспаленной фантазии, а сам дядя Ормунд сейчас стоит над ним. Кажется, что лорд Хайтауэр склонился к нему, обдавая жаром своего тела, и делает именно то, чего он желает до безумия. Иллюзия его присутствия настолько сильна, что кожа покрывается мурашками. Опираясь затылком и лопатками о дверь за спиной, Дейрон приподнимает дрожащие бедра и свободной рукой неловко, торопливо приспускает штаны до колен. Боги, если вы видите это, пощадите его, ибо он не ведает, что творит. Его рука движется медленно, почти неуверенно. Дейрон кусает нижнюю губу, в его мыслях собственная ладонь постепенно теряет очертания. Ему кажется, что пальцы, сжимающие его плоть, слишком крупные, слишком грубые для его собственных. Он медленно оттягивает крайнюю плоть и не сдерживает всхлипа. Жмурится так сильно, что под веками вспыхивают разноцветные пятна. Грань между реальностью и фантазией стирается: он больше не может отличить, он ли сам направляет движения руки воображаемого Ормунда, поддаваясь его властной воле, или это его собственная рука творит с ним подобное. В мыслях дядя берет контроль, его хватка становится крепче, и Дейрон слепо следует за его ритмом, двигая бедрами навстречу своей руке, полностью растворяясь в наслаждении. — Ты хочешь больше, да? — вопрос звучит прямо над ухом. Лорд Ормунд наклоняется совсем близко и вторая его рука неторопливо расстегивает пуговицы его камзола. Горячее дыхание мужчины опаляет чувствительную кожу шеи, а его губы, то и дело изгибающиеся усмешке, покрывают её неспешными поцелуями. Дейрону хочется поцеловать эти губы в ответ, притянуть дядю к себе за шею и утонуть в этих чувствах. Он приоткрывает рот, рвано выдыхая прямо в чужие губы. Он ведь никогда не целовал мужчин. Более того — он в принципе никогда никого не целовал по-настоящему. Лишь один раз, будучи чуть помладше, дочка какого-то заезжего лорда поцеловала его в щеку. Того невинного прикосновения хватило, чтобы юный принц мгновенно зарделся до кончиков ушей и начал глупо заикаться от неловкости. Но то, что происходило в его голове сейчас, не имело ничего общего с детской робостью. Ему хочется думать, что дядины губы очень мягкие. Ормунд целует его неспешно, тягуче, снисходительно позволяя племяннику перехватить инициативу, несмотря на его неопытность. Дядя дразнит его, едва ощутимо лижет кончиком языка его губы, заставляя Дейрона тихо и беспомощно всхлипывать. Низ живота от этой ласки мучительно приятно тянет, а реальная ладонь на собственном члене, ведомая этим образом, начинает двигаться быстрее. Что было бы, случись такое на самом деле? Если бы дядя обнаружил его возбуждение? Он разозлится, Дейрон знает это наверняка. Лорд Староместа вспыльчив, он злится по малейшему поводу и без, а в гневе этот человек по-настоящему страшен — он сам был тому свидетель. Только сейчас хочется думать совсем иначе, хочется представлять, что дядя не прогнал бы его, а вместо этого уложил бы на свою широкую кровать. Мог бы раздеть его, мог бы раздвинуть его ноги и… Едва не задыхаясь от понимания того, что именно рисует его воображение, Дейрон резко распахивает глаза. Возлежать с мужчиной… Дядя Гвейн как-то упоминал о подобных вещах, рассказывал вскользь и не придавал этому особого значения, как глупой городской байке. «Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них». И все же Дейрон продолжает думать. В его мыслях дядя может быть с ним невероятно нежен и одновременно пугающе груб, таков лорд Хайтауэр по своей натуре. Он нетерпелив, но в то же время рассудителен и чуток. О, Семеро, почему вы не создали его дочерью? У его отца уже было две дочери, так чем же ему бы не угодила третья? Будь он рожден девицей, все было бы иначе. Не было бы этого мерзопакостного чувства вины за вожделение к родному дяде. Будь он леди, он мог бы — законно и открыто! — выйти за него замуж. Новая жена лорда Ормунда, леди Саманта, была всего на год старше самого Дейрона. Родись он женщиной, он мог бы оказаться на её месте: делить с Ормундом ложе и никто в подлунном мире не посмел бы осудить его за эту страсть. Но ох… а взял бы дядя родную племянницу в жены? Он слишком благороден и верен традициям веры, чтобы опускаться до низких кровосмесительных связей, которые не чужды Таргариенам, и которые Семеро презирают. Но если только представить… Хотя бы на одну секунду… — Давай, кончи для меня. Ты хочешь, я знаю, ты ведь хороший мальчик, да, Дейрон? — Да, Сир… — на одном благоговейном выдохе роняет принц. Ормунд все ещё здесь, совсем рядом: его губы щекотно ласкают его ухо, зубы дразняще прикусывают мочку. Воображаемая ладонь дяди убирает с его лба взмокшие рыжие пряди волос, и лорд зарывается в них носом, глубоко вдыхая их аромат. Резкими движениями руки Дейрон в считанные секунды доводит себя до пика и тихо стонет, вздрагивая всем телом. Проходят долгие минуты, прежде чем он медленно раскрывает отяжелевшие веки и опускает затуманенный взгляд вниз. Полы его камзола и собственная ладонь испачканы густыми белесыми пятнами. Его семя покрывает пальцы и лениво стекает вниз. Шум крови в ушах еще не утих, а колени и бедра все ещё бьет мелкая дрожь. Призрачное присутствие дяди Ормунда слишком остро ощущается рядом. И тогда Дейрон позволяет себе последнее — самое непростительное и грязное, что он когда-либо совершал по отношению к чести своего лорда. Он снова закрывает глаза, поднося испачканную ладонь к лицу, и проводит по ней языком, слизывая солоноватое семя. Последний раз, — обещает он себе, — последний раз, когда он позволяет себе так опустить дядю в своих фантазиях. Но перед этим, он запускает пальцы себе в рот и сжимает их губами, чтобы представить, что это горячий язык Ормунда вылизывает его руку.