Точка кипения

База Кано осталась где-то далеко позади — груда дымящихся руин, над которыми всё ещё поднимался чёрный, маслянистый дым. Несколько вертолёты спецназа, вызванные Соней Блейд, кружили над комплексом, добивая остатки сопротивления, но им уже не было до этого дела. Они сделали свою работу. Остальное — забота властей. Они вернулись в ту самую горную хижину, которая служила им убежищем последние дни. Маленькую, затерянную среди скал, почти невидимую с воздуха. Здесь было тихо. Здесь никого не было. Только они двое, звёздное небо над головой и потрескивание дров в старом камине. Эррон сидел на краю постели — старой, но достаточно широкой кровати, которую они соорудили из найденных в хижине досок и спальных мешков. Он уже снял плащ, шляпу, маску. Его револьверы лежали на тумбочке, аккуратно разложенные, — привычка, от которой он не мог избавиться даже в моменты покоя. Он смотрел на огонь, и в его глазах плясали отблески пламени. Кабал вышел из импровизированной ванной — крошечной каморки за занавеской, где стоял таз с горячей водой. Он был без рубашки, и капли воды всё ещё блестели на его плечах и груди. Свежий шрам — подарок Кано — багровой полосой пересекал рёбра, но уже начал затягиваться. Он двигался осторожно, но без скованности — боль отступала, уступая место чему-то другому. Он остановился в дверях и несколько мгновений просто смотрел на Эррона. На его усталую, но расслабленную позу. На его руки, лежащие на коленях. На его лицо — открытое, незащищённое, такое, каким его видел только он. — Знаешь, — сказал Кабал, — ты сейчас похож на человека, который, не знает, что делать дальше. Эррон поднял голову. Их взгляды встретились. — Может быть, так и есть, — ответил он. — Я привык, что всегда есть следующая цель. Следующий контракт. Следующий враг. А теперь... врагов нет. Контрактов нет. Только мы. — И это тебя пугает? — Немного, — признался Эррон. — Я не умею жить без войны. Кабал подошёл ближе. Он сел рядом с Эрроном, так близко, что их плечи соприкоснулись. — Тогда я тебя научу, — сказал он. — Ты научил меня думать. Я научу тебя жить. Справедливый обмен. — Ты умеешь жить? — Нет, — Кабал усмехнулся. — Но я умею притворяться. А это уже половина успеха. Эррон тихо рассмеялся. Тот самый редкий, короткий смех, который Кабал слышал всего несколько раз за всё время их знакомства. И от этого звука у него потеплело в груди. — Иди сюда, — сказал Эррон. Он протянул руку и коснулся лица Кабала. Его пальцы — грубые, мозолистые, привыкшие к оружию, — скользнули по щеке, по шраму на скуле, по губам. Кабал закрыл глаза и подался навстречу прикосновению. Эррон наклонился и поцеловал его. Медленно, нежно, совсем не так, как в прошлые разы. Тогда они были голодными, отчаянными, словно пытались наверстать что-то упущенное. Сейчас у них было время. Вся ночь. Вся жизнь. Кабал ответил на поцелуй. Его руки легли на плечи Эррона, скользнули вверх, запутались в его волосах — тёмных, с небольшой сединой. Он притянул ковбоя ближе, чувствуя тепло его тела, запах его кожи — мыло, порох, что-то ещё, что было просто им. — Ты пахнешь войной, — прошептал Кабал, оторвавшись от его губ. — А ты — дымом и кровью, — ответил Эррон. — Нам нужно помыться. — Опять, лучше потом. Сначала — это. Он потянул Эррона на себя, увлекая на кровать. Ковбой поддался, и через мгновение они уже лежали рядом — лицом к лицу, тела прижаты друг к другу. Кабал провёл ладонью по его груди, по шрамам, по рёбрам, по животу. Эррон вздрогнул от прикосновения — не от холода, нет. От желания. — Ты красивый, — сказал Кабал. — Я, кажется, уже говорил это. Но повторю. Ты красивый. И не смей спорить. — Я и не собирался. Всё равно это без полезно. — Вот и правильно. Наконец-то ты начинаешь меня слушаться. Прогресс. Эррон в ответ лишь хмыкнул и притянул Кабала к себе для нового поцелуя. На этот раз — глубже, настойчивее. Их языки встретились, и Кабал тихо застонал, чувствуя, как жар разливается по телу. Руки Эррона скользнули по его спине, по лопаткам, по позвоночнику — вниз, к пояснице. Каждое прикосновение отзывалось электрическим разрядом. Оторвавшись от его губ ,Эррон переместился на шею. Его губы коснулись ямочки между ключицами, и Кабал выгнулся навстречу. — Это часть моего шарма, — выдохнул он. — Ты же не хочешь, чтобы я стал скучным? — Ты никогда не станешь скучным. Это невозможно. Скорее мир всхдопнется, чем ты станешь скучным. — Вот и отлично. А теперь... — он перевернулся, оказавшись сверху, — ...позволь мне показать тебе, на что я способен, когда не отбиваюсь от врагов. Он наклонился и начал покрывать поцелуями грудь Эррона. Каждый шрам, каждая отметина, каждая клеточка кожи получали свою долю внимания. Эррон закрыл глаза и откинул голову назад. Его дыхание стало частым и прерывистым. Руки сжали простыню. — Кабал... — выдохнул он. — М-м-м? — Ты... это... — Я знаю, — Кабал поднял голову и ухмыльнулся. — Я великолепен. Можешь не продолжать. Я скромный, но правду признаю. — Ты? Просто невозможен. — И ты это обожаешь. Признайся. Эррон открыл глаза и посмотрел на него. В тусклом свете лицо Кабала казалось высеченным из бронзы — резкие черты, острые скулы, глаза, горящие желанием и весельем. Он был прекрасен. И он был здесь. Живой. Реальный. Его. — Да, — сказал Эррон. — Я это обожаю. Кабал на мгновение замер, удивлённый такой откровенностью. А потом улыбнулся — мягко, без привычного сарказма. — Вот так-то лучше, — прошептал он и снова наклонился для поцелуя. Дальше слова стали не нужны. Они двигались вместе — медленно, затем быстрее, находя ритм, который был только их. Это не было похоже на их боевой танец — резкий, смертоносный, полный адреналина. Это было что-то другое. Что-то более глубокое. Более интимное. Слияние не только тел, но и душ — двух воинов, которые прошли через ад и нашли друг друга на другой стороне. Кабал двигался сверху, задавая темп. Его руки упирались в грудь Эррона, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, сильно, в унисон с его собственным. Эррон смотрел на него снизу вверх, и в его глазах было столько всего — страсть, нежность, удивление, благодарность, — что у Кабала перехватывало дыхание. — Ты... — прошептал он, но не закончил. — Что? — Ты смотришь на меня так, будто я — что-то ценное. — Ты и есть ценное, — ответил Эррон. — Самое ценное, что у меня есть. Кабал зажмурился, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — глупые, неуместные, совершенно не в его стиле. Но он не стал их сдерживать. Потому что это был Эррон. Ему можно было показать слабость. — Я люблю тебя, — выдохнул он. — Чёрт возьми, я люблю тебя. — Я знаю, — ответил Эррон, и его руки легли на бёдра Кабала, направляя, притягивая ближе. Мир вокруг сузился до этой комнаты, до этой кровати, до их переплетённых тел. Время остановилось. Существовали только они двое и этот момент — совершенный, хрупкий, бесконечный. Когда финал настиг их одновременно, они вскрикнули в унисон — два голоса, слившиеся в один. А потом рухнули в объятия друг друга, мокрые от пота, обессиленные и абсолютно счастливые. Они лежали молча. Кабал прижимался к Эррону, положив голову ему на грудь и слушая, как постепенно замедляется биение его сердца. Ковбой обнимал его одной рукой, а другой лениво перебирал его волосы. — Знаешь, — нарушил молчание Кабал, — я тут подумал... — Опять...— в голосе Эррона слышалась улыбка. — Не перебивай. Я подумал, что это — лучшее, что со мной случалось. Нет, правда. Я не шучу. Я серьёзен, как никогда. За всю мою жизнь — а она была дерьмовой, поверь, — ты единственное хорошее, что произошло. Эррон перестал перебирать его волосы. Он молчал, но Кабал чувствовал, как напряглись его мышцы. — Прости, — сказал Кабал. — Я не хотел... — Не извиняйся, — перебил Эррон. Его голос был тихим, но твёрдым. — Я просто... не привык. Ко всему этому. К тому, что кто-то может так говорить. Так чувствовать. Ко мне. — Тогда привыкай, — Кабал поднял голову и посмотрел на него. — Потому что я намерен провести с тобой остаток жизни. И я буду говорить тебе это каждый день. Пока ты не поверишь. — Это угроза? — Это обещание. Эррон посмотрел на него долгим взглядом. Потом его губы дрогнули — та самая, редкая, почти незаметная улыбка. — Хорошо, — сказал он. — Я попробую. — Вот и отлично. Кабал снова улёгся ему на грудь и закрыл глаза. В камине догорали дрова, отбрасывая на стены последние оранжевые блики. За окном занимался рассвет — первые лучи солнца пробивались сквозь горы, окрашивая небо в розовый цвет. Новая жизнь начиналась. И она была прекрасна...