Вниз по кроличьей норе

За кулисами, где еще звенели последние отголоски оваций, в гримерной царил тот особенный полумрак, который бывает только после триумфа. Пахло потом, дорогим парфюмом и усталостью. Чимин сидел перед зеркалом, подсвеченный неоновым светом, и смотрел на свое отражение — идеальное, чужое, словно маска, которую он носил на сцене. Сегодняшний концерт удался на славу. Фанатки кричали его имя, ловили каждое движение, плакали в первых рядах. А он улыбался, махал, посылал воздушные поцелуи — и чувствовал, как внутри замерзает пустота. Он устал. Не от танцев, не от перелетов. От того, что его не видели. Сотни девушек подходили после концертов, дарили подарки, признавались в любви. Но они смотрели не на него. На сцену. На образ. На того, кто улыбается с экранов телевизоров. А он — Пак Чимин, который не высыпается, боится одиночества и иногда плачет в подушку — никому не был нужен. Последние отношения закончились месяц назад, оставив после себя лишь горький привкус разочарования. Милая девушка, танцовщица, с которой он познакомился на съемках. Две недели кофе в парках, долгие разговоры по ночам, первая близость — и ее шепот в темноте: «Ты даже не представляешь, как я мечтала быть с тобой. Ты мой идеал». Не «ты мне нравишься». Не «ты интересный». «Ты — мой идеал». Идеал, а не человек. Он усмехнулся, вспоминая, как она потом продала историю их романа желтой прессе, расписав каждую деталь, словно снимала дешевый фильм. «Как я встречалась с Пак Чимином». Ни слова о том, как он боится молний, любит мятный чай и не умеет завязывать галстук. Только статус. Только имя. Чонгук, заканчивая переодеваться, бросил взгляд на диван. Чимин сидел, не шевелясь, уставившись в одну точку на полу.  — Я так устал, Чонгук... — голос его был глухим, словно доносился из-под воды. — Не от концертов даже. От всего. Девушки смотрят сквозь меня. Или на пакет с деньгами за спиной. Я больше не понимаю, чего хочу сам... но хочется хоть какой-то разрядки. Без этой пустоты после. Чонгук усмехнулся, листая телефон. — Слушай, бро, я знаю одно место. Только ты заройся поглубже. Там никто не смотрит на твоё лицо. Там вообще лиц нет. Чимин кривится, морща лоб. — Опять твои стримы подпольные? Нет, Чонгук, я не настолько... Я не собираюсь пялиться в экран на дешёвый контент. Чонгук пожал плечами, хмыкнув. — А я и не говорю «дешёвый». Она в маске кролика. Никто никогда не видел её лица. Даже голос модулирован. Но поверь... это не то, что ты думаешь. Там темно. Вязко. И никто не знает, кто она на самом деле. Чимин молчал, глядя в стену, а после выдохнул устало:  — Глупости. Мне не нужно... вот это. Я артист. У меня есть гордость. Чонгук встал и оставил телефон на столе, экраном вверх — там застыл черный превью с силуэтом в ушах . — Конечно. Просто запомни пароль. Bunny_666. Скажешь спасибо после. Чимин проводил друга взглядом, затем, когда дверь закрылась, медленно потянулся к телефону. Экран осветил его лицо снизу — белое, уставшее, завороженное. Он вбил пароль дрожащими пальцами, но жмёт «войти». На экране в розовом неоне миниатюрная девушка, красивое тело безтату и видимых шрамов. На ней маска белого кролика, смотрящая прямо в экран. Девушка неспешно поглаживает себя по всему телу, иногда касаясь мокрой промежности.  — Ну что малыши? Позволите мне наполнить себя? Начнем с пальцев? Чимин застыл, телефон дрожит в руке. Он не ожидал, что голос — даже модулированный — ударит так низко в живот. Темнота в комнате вдруг становится плотной, как одеяло. — ...Чёрт. Она что, смотрит прямо в камеру? Вроде как на меня. Чат-комментарии мелькали перед глазами, но он не читал их. Он смотрел, как она медленно, с ленивой грацией, проводит пальцами по влажному белью, не торопясь проникать внутрь.  — Или нет... может, сразу два? Вы же любите, когда вам внутри тесно, правда? Чимин вцепляется пальцами в колено, голос хриплый.  — Чонгук, твою мать... что ты мне подсунул? Он пытается найти в себе силы выключить стрим. Но вместо этого его большой палец сам находит кнопку «+» — первый донат. Маска белого кролика смотрит точно в камеру. Она пугает, но оторваться от нее уже невозможно.  — Ну? Пишите сколько пальчиков хотите увидеть во мне? А может не пальчиков? Может то дилдо из последнего обзора в виде щупальца? Я его еще не пробовала, ждала вас. Девушка медленно стягивает белье, оставляя болтаться белые трусики на своей лодыжке, и устраивается на кресле так широко, разводя ноги. Чимин сглатывает, чувствуя, как комната идет кругом. Донат уходит автоматически — минимальная сумма, просто чтобы написать в чат: «Пальцы. Два.» Пальцы дрожат, когда он отправляет сообщение. Внутри всё кричит: «Ты идиот? Ты знаменитость. Твои фанатки убьют тебя за такие чаты». Но голос — этот мурлыкающий голос из динамика — словно выключает разум. Бед Банни наклоняет голову в маске — жест почти живой, почти человечный, от которого мурашки бегут по спине:  — Пальцы... Два? О, а у нас скромняшка в чате. Не хочешь смотреть, как я растягиваюсь? Боишься, что привыкнешь к большому? Она медленно проводит пальцами — сначала одним, потом двумя — и Чимин видит, как блестит смазка на свету. И как она сама смотрит в камеру, будто именно на него. Чимин отводит взгляд, но тут же возвращает, шепча в пустоту: — ...Что за черт. Она читает чат. Она ответила мне. Она почти не двигается. Просто лежит, раскрытая, пальцы внутри замерли, только бедро подрагивает. Чимин смотрит, не моргая, на экран. Губы приоткрыты. Он не замечает, как кусает нижнюю губу. И не замечает, как одна рука медленно сползает с дивана на пояс брюк, просто чтобы поправить ремень — или чтобы убедиться, что он всё ещё в штанах? Медленно. Третий донат за минуту. Бед Банни выдыхает в микрофон — так, что динамики почти вибрируют. — Хороший зайчик... Пальцы начинают двигаться. Медленно, до скрипа в зубах — медленно. С каждым движением — влажный, липкий звук. Маска смотрит прямо в душу Чимину. Чимин откидывает голову на спинку дивана, прикрывая глаза ладонью, но жар от экрана чувствует даже через веки.  — ...Чонгук, убью. Потом. Если выживу. Девушка на экране не останавливается, постанывает, сама подаваясь навстречу бедрами.  — Черт, малыши, во мне так узко, сколько не трахай себя, обратно все стягивается. Хотели бы почувствовать, как мои стеночки вас затягивают? Чимин проводит дрожащей ладонью по лицу, чувствуя, как кожу жжёт. Брюки становятся невыносимо тесными. Он пытается сесть прямо — бесполезно. — Она... она знает, что говорит. Она специально. Пальцы сами тянутся к поясу — и замирают. Он ещё борется. Пытается вспомнить, кто он. Артист. Икона. Миллионы фанаток. Но Банни запрокидывает голову в маске, выгибаясь, пальцы внутри двигаются быстрее — влажный, неприличный звук заполняет комнату Чимина:  — М-м-м... Я чувствую, как кто-то в чате сжимает зубы. — Пауза, стон, скользкий звук — Хочешь заменить мои пальцы? Медленно войти, почувствовать, как я раскрываюсь только для тебя... а потом сжимаюсь, чтобы не выпустить? Маска смотрит прямо в объектив. Чёрные дыры вместо глаз. И от этого взгляда у Чимина пересыхает в горле. Он расстёгивает верхнюю пуговицу брюк — просто чтобы дышать. И не замечает, что отправил очередной донат с сообщением: «Да». Одно слово. И этого достаточно. Чимин закрывает глаза, слушая её дыхание, и его рука наконец скользит внутрь, туда, где пульсирует так же отчаянно, как её голос в динамике. — ...Кто ты... Банни... Кто ты, чёрт возьми... Банни выгнулась на кресле, запрокинула голову в белой маске — так, что Чимин на секунду увидел напряжённую шею, бьющуюся жилку, край подбородка. Она кончила? Нет. Она просто дразнила. Но даже это — даже эти полудвижения — заставили его сжать челюсть до скрипа. Потом она замерла. Вынула пальцы. Медленно. Демонстративно. Поднесла их к камере — они блестели, влажные, с едва заметными белыми нитями смазки. Чимин почувствовал, как пересохло во рту. Её пальцы были маленькими — почти детскими, тонкими. И эти пальцы только что были внутри неё. Банни развела их, показывая, как растягивалась её плоть, и усмехнулась.  — Но мне мало этих пальцев, — сказала она. — Я хочу что-то крупнее. Тем более мои пальчики совсем маленькие. Она опустила руку. Чимин не понял, куда она тянется — за кадр, в сторону, где, вероятно, стоял ящик или сумка. Звук — шорох, металлический щелчок застёжки. Чимин замер. Когда её рука вернулась в кадр, он увидел это. Игрушка. Дилдо в форме щупальца осьминога — объёмный, с присосками по всей длине, отливающий влажным розовым в свете ламп. Она держала его за основание, поворачивала, давая разглядеть — каждую присоску, каждую выпуклость. Чат сошёл с ума. — Как вы думаете, — её голос, мягкий, с хрипотцой, почти мурлыкающий, — это поместится в меня? Она надавила — всего на полсантиметра. Головка погрузилась, влажная, блестящая. Банни выдохнула — не громко, но Чимин услышал, как дрогнул её голос. И замерла. Не входила дальше. Дразнила.  — Боитесь за мою маленькую дырочку? — она снова усмехнулась, чуть наклонив голову в маске. — А что, если мне нравится, когда тесно? Когда каждый сантиметр — на грани? Она не вставила. Просто держала у входа, слегка надавливая — так, что мышцы сжались вокруг головки, не пуская дальше. Чимин зажмурился. Рука сама легла на ремень брюк, дёрнула пряжку — и замерла. Он снова посмотрел на экран. Она ждала. Ждала, когда чат выберет — пальцы или щупальце, её следующее движение. Она не сказала «выбирай ты». Он ей не писал. Но Чимин знал — она ждёт его голоса среди тысяч. Он написал: «Не надо. Не сейчас». И тут же пожалел. Банни прочитала. Её пальцы на секунду замерли на основании игрушки. Потом она медленно, очень медленно убрала щупальце от себя. Положила на край кресла — блестящее, влажное.  — Ну что ж... — протянула она. — Сегодня — пальцы. Но в следующий раз... — она снова ввела два пальца, уже не спрашивая — ты не сможешь меня остановить. Чат взревел. Чимин смотрел, как она трахает себя пальцами — быстрее, жёстче, чем раньше. Будто наказывала его за трусость. Или за заботу. Он не знал. Он просто сидел, и чувствовал, как что-то в нём переламывается окончательно и бесповоротно.  — Ты такой похотливый котенок, хочешь чтобы я кончила на пальцах умирая от того что хочу что-то побольше? Я дам тебе эту возможность, хочу позаботиться о нашем новеньком зрителе чтобы он возвращался к нам. — Пальцы снова исчезают внутри, сопровождаясь стоном наслаждения, а через минуту она добавляет третий палец, откидывая голову назад, давая обзор на белую тонкую шею. Чимин сидит не дыша, вцепившись свободной рукой в подлокотник дивана так, что костяшки побелели. Вторая — всё ещё там, внутри штанов, но он даже не двигает ею, замер в каком-то оцепенении: — «Похотливый котенок...» Она... она назвала меня котенком. Голос из динамика разрезает темноту, и когда третий палец входит — Чимин физически чувствует, как его собственное тело сжимается в ответ. Во рту пересохло. Бед Банни пальцы внутри двигаются быстрее — три пальца, растянутые, влажные, с каждым толчком выворачивающиеся так, что видно, как натягиваются мышцы её живота. Она стонет в микрофон — не наигранно, а с хрипотцой, почти болезненно: — М-м-м... колючий... мне нравятся такие... Она сжимается вокруг пальцев, замирая на секунду, и Чимин видит, как подрагивают её бёдра — мелко, часто. Она на грани. Он знает это каким-то звериным чутьём.  — Ты хочешь... чтобы я кончила сейчас? Или... подождала, пока ты... тоже... — Выдох, почти всхлип. — ...дотронешься до себя? Она кончает с всхлипом — долго, судорожно, сжимаясь вокруг пальцев так, что они выскальзывают, и Чимин видит, как пульсирует её пустой вход, как бёдра бьёт дрожь, как она хватает ртом воздух. Маска смотрит в потолок. Она не контролирует камеру. В первый раз за стрим — она забыла о зрителях. Чимин кончает через несколько секунд — беззвучно, закусив костяшку, чтобы не застонать в пустой квартире. Глаза закатываются. Он не чувствует ничего, кроме пульсации и дикого, животного стыда. Но когда лёгкие находят воздух — он смотрит на экран. На маску. На залитое потом, блестящее тело. И понимает, что она шепчет. В микрофон. Только для него. Бед Банни произносит едва слышно, всё ещё дрожа:  — ...вернись... пожалуйста... я хочу знать... как тебя зовут... Девушка усаживается снова ровно, поправляя маску. — Ну что малыши, вам понравился стрим? Я была хорошей девочкой? Чимин сидит в полной темноте, рука всё ещё внутри штанов, липкая, горячая. Он не может пошевелиться — смотрит, как она поправляет маску, как возвращается та самая, пугающая безэмоциональность кроличьей морды. Только что она дрожала и шептала «вернись», а теперь — будто ничего не было. Будто не она только что кончала, выгибаясь дугой.  — ...Охуеть. Просто... просто охуеть. Голос сел. Он не узнаёт себя. Чат бурлит, но Чимин замечает, что его ник всё ещё висит в списке зрителей. Он. Не. Ушёл. Бед Банни поглаживает себя по бедру лениво, почти отстранённо, маска смотрит куда-то в сторону, не в объектив — впервые за вечер:  — Молчите... значит, понравилось. Или... — Пауза. Она наклоняет голову, и этот жест теперь кажется Чимину самым эротичным из всего, что он видел. — ...или один из вас так и не пришёл в себя? Она смеётся. Тихо. Устало. И это смех — не для шоу. Это её настоящий смех. Чимин почему-то уверен. Он пальцы снова печатают — но медленно, обдуманно. Он всё ещё тяжело дышит, но в голове проясняется ровно настолько, чтобы задать один вопрос. Тот самый, который жжётся с первой минуты стрима:  — Ты была хорошей девочкой. Слишком хорошей. Скажи... когда ты шептала «вернись»... ты знала, что я уже никуда не уйду?  Донат. Снова крупный. Ему плевать на деньги. Ему плевать на всё. Бед Банни замирает. Медленно поворачивает голову — маска смотрит прямо в объектив. Прямо на него. Чимин чувствует этот взгляд через экран, через города, через чёртов интернет:  — Знаешь... — Голос тихий, без обычной игривости. — Я никогда не знаю, кто из вас вернётся. Но я всегда знаю, кто останется.  Она встаёт с кресла — Чимин видит, как дрожат её ноги. Как она ставит камеру на паузу, но не выключает стрим. Просто стоит спиной к экрану. Маленькая. Сломленная. И огромные белые уши падают вперёд. Чимин не отводит взгляда от её спины. Она стоит так минуту. Две. Потом качает головой — не то отмахиваясь, не то приходя в себя — и выключает стрим. Экран гаснет. В комнате Чимина — абсолютная, звенящая тишина. Чимин смотрит на чёрный экран, на своё отражение — растрёпанное, бледное, чужое:  — ...Кто ты, Банни... и что ты со мной сделала... Он не ложится спать в эту ночь. Он пересматривает запись. Сначала неверяще. Потом жадно. И под утро, когда за окнами начинает сереть, он создаёт новый аккаунт. Без звёздочки в нике. Чтобы она не узнала его. Но он вернётся. Она знает. Они оба знают. Утро ворвалось в номер серым, промозглым светом, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Чимин не спал всю ночь — он сидел на краю кровати, ссутулившись, локти упирались в колени, пальцы сцеплены в замок. Ноутбук лежал в ногах, прикрытый скомканным пледом, как улика, которую он боялся тронуть. Простыни остыли, но воздух в комнате всё ещё хранил солоноватый, тягучий запах — запах стыда, возбуждения и той липкой, почти болезненной одержимости, что поселилась в груди с первой ночи. В голове шумело. Или звенело. Или голос Банни, зацикленный на повторе, как испорченная пластинка: «Хороший мальчик». Чимин поднял голову, провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с себя эту липкую пелену, но она не стиралась. Она была внутри. Под кожей. В каждом нервном окончании. — Что я... что я наделал, — прошептал он в пустоту, и голос его был чужим, хриплым, как после долгого крика. Он встал, ноги слушались плохо, будто он был болен. Прошлёпал босыми ступнями в ванную и замер перед зеркалом. Оттуда на него смотрел незнакомец: бледный, с красными от бессонницы глазами, с тёмными кругами под ними, с искусанными губами, на которых выступила кровь. Он выглядел так, будто проиграл битву самому себе. Или выиграл — он ещё не решил. — Это была не ты, — сказал он своему отражению, и каждое слово давалось с трудом. — Это была маска. Просто маска. Просто... просто порно. Он включил холодную воду, ополоснул лицо. Вода стекала по шее, по груди — он всё ещё был раздет, и каждое прикосновение мокрых пальцев к коже напоминало о том, как он гладил себя, повторяя её движения, в ритм её дыхания. Зеркало запотело. Чимин провёл по нему ладонью, и его отражение снова взглянуло на него — пустыми, ничего не выражающими глазами. — Если бы я знал её имя... если бы я знал, кто она... стал бы я смотреть на неё так же? — спросил он у тишины. Ответ пришёл мгновенно — и этот ответ был страшнее любого молчания. Он бы стал. Он бы смотрел. Потому что это было не про лицо. Это было про то, как она смотрела сквозь чёртову маску. Как будто видела его насквозь. Голым. Беззащитным. И одобряла. Чимин отшатнулся от зеркала, прижался спиной к холодной плитке. Съехал по ней вниз, сел на пол ванной, обхватил колени руками. Голова упала на согнутые руки, плечи дрожали. Час спустя он уже был одет — чёрная футболка, кепка низко надвинута на глаза, лицо скрыто медицинской маской. Он сидел на краю кровати, сжимая телефон в руке, и листал форум. Тот самый. Единственный, где его никто не знал и где он мог быть просто анонимным зрителем. Свежий пост. Всего один. Заголовок, от которого у него сжалось сердце: «Она сегодня сказала "хороший мальчик". Я чуть не умер. Это нормально, что это задело глубже, чем... ну вы поняли?» Чимин смотрел на экран, перечитывая строки снова и снова. Под постом — сотни комментариев. Кто-то смеялся, кто-то соглашался, кто-то признавался в том, что тоже слышал этот шёпот и теперь не мог уснуть по ночам.  MidnightRain писала: «Она так делает. Иногда. Если ты послушный».  LoneWolf_92 добавлял: «Она разбивает нас на атомы и собирает заново».  А MochiMonster признавался: «Никогда не слышал, чтобы она говорила с кем-то конкретно... но всегда кажется, что с тобой». Чимин набрал текст. Стер. Набрал снова. Стер. Пальцы дрожали. Наконец он отправил короткое сообщение: «Как понять, что она говорит именно тебе?» Ответ пришёл через минуту. От пользователя с аватаром-пустотой — MidnightRain. «Никак. В этом весь смысл. Ты никогда не узнаешь наверняка. И продолжаешь возвращаться». Чимин выключил телефон и положил его на тумбочку экраном вниз. Но не убрал. Он знал — он вернётся. Снова. И снова. Как все те, кто когда-то переступил порог этого странного, тёмного, почти гипнотического мира. Он смотрел на закрытый ноутбук, на его тёмный, безжизненный экран, и чувствовал, как внутри поднимается что-то новое. Не желание. Не похоть. Голод. Тот самый, который не утоляется ничем, кроме её голоса. — Ты уже внутри меня, Банни, — прошептал он в пустоту, и слова прозвучали как признание. — Без лица. Без имени. Без ничего. И я... кажется, меня это не пугает так, как должно. В дверь постучали. Коротко, условленно, два удара — его сигнал. Чонгук. Чимин встал, подошёл к двери, остановился рукой в сантиметре от ручки. — Я... я не могу сейчас, — сказал он глухо. — Потом. Ладно? За дверью повисла тишина. Чонгук не настаивал. Только голос, приглушённый деревом и расстоянием, донёсся до него: — Ты смотрел её? Да?.. Я понял. Мы не будем об этом говорить. Пока не будешь готов. Шаги удалились. Чимин прислонился лбом к холодной двери и закрыл глаза. В голове — одно и то же. Снова и снова. «Хороший мальчик». Утро. Серое, промозглое, такое, что хочется закутаться в капюшон и исчезнуть. Чимин выходит из дома с сумкой через плечо, кепка натянута до бровей, чёрная маска скрывает половину лица. Водитель уже открыл дверь чёрного минивэна, но Чимин качает головой — и идёт к припаркованному чуть поодаль чёрному «Мерседесу» Чонгука. Дверь открывается. Внутри пахнет кофе и кожей. Чонгук сидит за рулём, в спортивке, с повязкой на запястье. Бросает короткий взгляд и ничего не говорит — только кивает на пассажирское сиденье. Чимин садится, долго возится с ремнём безопасности, хотя справился бы за секунду. Пальцы не слушаются. Чонгук заводит двигатель, машина плавно выезжает со стоянки. В салоне повисает тяжёлая тишина, разбавленная только шумом шин по мокрому асфальту.  — Я почти всю ночь не спал, — говорит Чимин в окно, оставляя запотевший след на стекле.  — Ты на сообщения не отвечал, — сухо отвечает Чонгук, не отрываясь от дороги.  — Я смотрел. Всё. Каждый стрим, который смог найти. Сохранил. Пересматривал. Снова и снова. Чонгук молчит. Только пальцы крепче сжимают руль. Голос Чимина становится тише, почти испуганным:  — И знаешь... чёрт, Чонгук... я впервые за полгода... реально впервые... понял, что хочу женщину. Чонгук включает поворотник, хотя машин вокруг почти нет.  — Не просто «надо разрядиться». Не просто «лишь бы кто-то был». А вот так — внутри всё горит, и мысли не о танцах, не о концертах, не о том, что скажут в твиттере. А о ней. О её теле. О том, как она двигается. Как дышит. Как стонет... господи, эти стоны, Чонгук... — Чимин снимает маску с лица. Щёки красные, под глазами залегли тени. Он выглядит как человек, который слишком долго бежал и наконецостановился.  — Но самое страшное не это. Самое страшное — я не могу перестать думать, кто она. Не лицо даже... ну, лицо тоже. Но кто? Почему она так делает? Живёт ли она обычной жизнью? Знает ли кто-то, что Банни — это она? Или... или она вообще не человек? Алгоритм? Искусственный интеллект? Генерация? Потому что иногда её движения слишком правильные. Слишком идеальные. Как будто... как будто она знает, что я сделаю в следующую секунду. Чонгук резко тормозит на красный свет. Оборачивается. Впервые за всё утро смотрит Чимину прямо в глаза.  — Чимин. Не надо.  — Что?  — Не надо искать. Не надо пытаться узнать, кто она. Не надо вести расследования, нанимать детективов, вбивать хэштеги. Это дорога в никуда. Свет загорается зелёным. Сзади сигналят. Чонгук трогается с места, но едет медленнее обычного. Чимин хмурится:  — Почему ты так говоришь? Ты же сам... ты сам смотришь её. И давно. Неужели тебе никогда не хотелось узнать? Открыть эту чёртову маску и посмотреть? — Хотелось. Один раз. Два. Десять. Сто. — Чонгук вздыхает. — Я пытался. Месяц назад. Нашёл человека, который обещал пробить IP. Слив. Всё, что угодно за деньги. А потом он пропал. Просто исчез. Аккаунт удалён. Номер недоступен. И через три дня я получил сообщение. С пустого номера. Там было одно слово. — Какое? — едва дыша, спрашивает Чимин. — «Не надо». Тишина. На парковке холодно. Где-то капает вода. Чимин закрывает глаза, прислоняется затылком к подголовнику.  — Но ведь не может быть, чтобы никто не знал. У неё есть менеджер. Платформа. Деньги куда-то капают. Кто-то её продвигает. Кто-то знает имя.  — Да. Кто-то знает. Но этот кто-то не мы. И честно? — Чонгук кладёт руку на плечо друга, сжимает. — Я уже привык. И ты привыкнешь. Главное — не начинай копать. Иначе либо не найдёшь ничего и сойдёшь с ума. Либо найдёшь — и пожалеешь. Третьего не дано.  — А если я всё равно буду искать? — Тогда... я не смогу тебя остановить. Но хотя бы предупредил.